Помещица - Алёна Цветкова

меня будут люди, которые вернулись сюда из под палки, — привела я довод, казавшийся мне веским. — И работать на моих полях они будут точно так же: из под палки, вынужденно, а не потому, что сами этого хотят. Это неизбежно приведёт к низкой производительности труда, а значит — к низким доходам в моём поместье. А я хочу выбраться из нищеты.

— Все люди хотят этого, — кивнул князь. — И крестьяне тоже. Именно для этого им и нужна община, в которой все поддерживают друг друга и помогают выжить. Если у одного случился неурожай, то другие помогут. Это высшая справедливость, не находите?

Я прищурилась. Он действительно так думает? Что ж…

— Нет, не нахожу. Если бы это была высшая справедливость, то я бы сейчас не сидела в разорённом поместье, размышляя о том, как выжать из стада коз максимум. Тогда как вы, Борис Александрович, даже не интересуетесь количеством удоев и доходностью ваших коз. Вы бы просто дали мне деньги, чтобы я ни в чём не нуждалась. Однако для себя вы совсем не хотите такой «высшей справедливости». Потому что в глубине души прекрасно понимаете, насколько это несправедливо.

Выпалила со всей горячностью, вскочила и сорвала с головы дурацкую шляпку с вуалью. Пусть видит, какая я настоящая— с синяками и шрамом на пол лица.

Высшая справедливость… Весь мой жизненный опыт говорит о том, что эти слова всегда прикрывают что-то очень мерзкое.

ГЛАВА 61

— Я не понимаю, Груня, — я без стука вломилась в комнату своей компаньонки и замерла. Здесь всё было не так, как я ожидала.

Во-первых, книги… Их было так много! Они лежали везде: на кровати, на столике, на подоконнике и даже на шкафу. И это были мои книги — те, что я приготовила, чтобы забрать из дома родителей ещё осенью. Матушка тогда велела вытащить все книжки из отцовской библиотеки и забила сундук бальными платьями.

— Откуда у тебя эти книги?! — ахнула я.

Во-вторых, на прикроватном столике стояли два портрета. На одном я легко узнала Ломоносова, а на втором был изображён какой-то мужчина в парадной форме, весь увешанный орденами. Но самое главное — перед каждым портретом лежали крохотные букетики засушенных цветов, аккуратно уложенные в крошечные фарфоровые вазочки.

— А это что за алтарь? — удивлённо взглянула я на Груню.

— Не ваше дело, — не моргнув глазом, довольно грубо ответила она. — Это моя комната, Лариса Дмитриевна. И очень неприлично с вашей стороны вламываться вот так… без приглашения.

От такой отповеди я на миг растерялась. Я давно поняла: Груня — совсем не та глупая старуха сиделка, роль которой она играла в Москве при моём отце и докторе. Но то, какой она стала сейчас… У меня появилось подозрение, что даже Груня, которую я знала, не была настоящей. А эта, настоящая Груня, пряталась за дверями своей комнаты от чужих взглядов — и вот только что, на короткий миг показала своё настоящее лицо.

— Давайте-ка мы выйдем, — привычная старушка компаньонка подхватила меня под руку и вывела из комнаты. — И поговорим у вас.

Она бесцеремонно впихнула меня в мою комнату и вошла следом. Но это не стёрло во мне память. И я ничего не забыла… кроме своего возмущения, с которым бежала поделиться с Груней.

— Так откуда у тебя книги из библиотеки моего отца?! — воскликнула я. Портреты интересовали меня куда больше книг — я чувствовала, что они имеют какое-то отношение к таинственному прошлому Груни. Но интуитивно я начала с того вопроса, ответ на который могла получить с большей вероятностью.

Груня тяжело вздохнула и ответила:

— Ваша матушка позволила мне их забрать. Я сложила их в свой сундук… Вещей у меня немного, не хотела, чтобы место в сундуке пропадало просто так. Думала отдать вам, но библиотеки в поместье нет, а у вас не так уж много времени на чтение. Вот и… — она развела руками.

Я, конечно, хотела поинтересоваться, почему она не сказала, что привезла книги. Если бы я знала, что они есть, непременно выделила бы пару часов в день на чтение.

Но, как говорится, ковать железо надо, пока горячо. И раз Груня в кои то веки начала отвечать на мои вопросы, я не могла не воспользоваться случаем.

— А эти портреты?!

Груня снова тяжело вздохнула, отвернулась, не глядя на меня, и замолчала. Как будто ждала, что я сдамся и спрошу что-то ещё. Но я упорно стояла и ждала, когда она ответит.

В конце концов она сдалась.

— Хорошо, я расскажу вам правду, Лариса Дмитриевна, — махнула она рукой, указывая на кровать. Кресла в гостевых комнатах предусмотрены не были. — Присаживайтесь. История будет долгой…

Я спорить не стала. Плюхнулась на постель, не отрывая взгляда от шагающей туда-сюда Груни.

— Как я вам говорила, — начала она, — родилась я в семье крепостных крестьян. И была ещё младенцем куплена проезжавшими мимо деревни господами… Одним из них был некий его превосходительство Раевский Николай Николаевич…

Груня многозначительно замолчала, как будто давая мне время сказать:

— Раевский? — нахмурилась я. — А это кто такой, вообще?

Ну не помню я никого из прошлого с таким именем.

Моя компаньонка внезапно рассмеялась — коротко и невесело.

— Никогда не привыкну к вашей манере познавать реальность, Лариса Дмитриевна. У вас удивительная способность не замечать то, что вам лично не приносит пользы.

Я бы, наверное, должна была обидеться — комплимент получился весьма двусмысленным. Но вместо этого поторопила Груню:

— Хорошо, и что было дальше?

Она снова выдержала длинную паузу — то ли опять надеясь, что я не выдержу повисшего напряжения и переведу разговор на что то другое, то ли просто собиралась с духом.

— А дальше… Между Николаем Николаевичем и его приятелем возник спор по поводу бунтов на Кавказе. Раевский считал, что спасение России — в просвещении и повсеместном искоренении невежества. Приятель стоял на том, что простолюдины не способны понять хорошего к себе отношения. И страну спасёт только сильная рука. А знания в голове крепостных не держатся — не способны они к обучению.

Груня говорила тихо, спокойно, будто буднично. Но я слышала в её голосе старую и очень сильную боль.

— Чтобы выяснить, кто из них прав, а кто нет, они заключили пари… Купили тут же, в случайно