"Фантастика 2026-179". Компиляция. Книги 1-26 - Avadhuta

— За искусство, Анна Александровна? — спросил я громче, чем нужно.

Девушка взглянула на меня. В ее глазах мелькнуло что-то странное. Какое-то разочарование… Тем не менее, наши бокалы чокнулись. Хрусталь зазвенел и зазвякал.

Уголки моих губ невольно дрогнули в холодной полуулыбке. Мы сделали пару больших глотков — со стороны это показалось грубым намеком на наш первый поцелуй… Но у меня и в мыслях не было проворачивать нечто подобное. Все сложилось само собой.

Я ретировался и уткнулся взглядом в тарелку. Отрезал кусок стейка и повел беседу в какие-то дикие дебри. От греха подальше…

При этом мой слух был прикован к ядовитым змеям из высшего общества: я слушал, впитывал полезную информацию, как губка. Отсеивал ненужную… В какой-то момент я забылся, когда какие-то мужчины стали обсуждать политику и движение мятежников.

— … Вы меня слышите вообще⁈ — Голос Анны прорвался сквозь мои мысли, как хлесткий удар хлыста по лицу. Резкий. Вибрирующий от неконтролируемой ярости.

Я моргнул, фокус вернулся. Она сидела напротив, отодвинув тарелку с истерзанным трюфелем. Вся ее ослепительная красота была искажена праведным гневом.

Ее фарфоровое личико слегка покраснело. Это было очень мило, но чертовски опасно! Синие озера ее глаз схлопнулись в узкие щели голубого льда, из которых сыпались искры ненависти и… горького разочарования.

— Я говорю. — ее голос сорвался на хрип, каждое слово летело в меня трассером пули. — Сегодня… когда вы рассказывали о родителях… в опере… — она сделала резкий вдох, будто ловя воздух перед прыжком в пропасть. — Я впервые… увидела в вас человека. Не императора. Не куклу. Не убийцу… А человека. И я… я решила… — Голос ее дрогнул, в нем пробилась неуверенность, тут же задавленная волной гнева. — Поблагодарить вас! За то… За то, что я жива. Что тот идиотский план с отравлением… не сработал. Что ты… — Она споткнулась на «ты», но не поправилась. — … что ты тогда не дал мне умереть и… и опозорить мать окончательно.

Она замолчала, ее грудь высоко вздымалась под мерцающими звездами платья. В глазах стояли слезы… Не печали, а чистой, неразбавленной ярости и унижения от собственной слабости, от того, что ей пришлось это сказать. Мне.

«Николай! Что черт возьми она говорила⁈ Что я пропустил⁈» — мысленно воскликнул я.

В голове послышался дикий, ехидный, почти истерический хохот призрака:

'Попался, древний узурпатор! А? Ха-ха-ха! Пока ты слушал местную дворянскую кодлу, твоя невеста пыталась поблагодарить тебя за спасение! Она даже признала, что ты… не совсем чудовище! Она говорила это тихо, пока ты пялился в зал! А ты… ты улыбался своим мыслям… И, наверняка, строил коварные планы… ИДИОТ! Такую девушку упустил…

Холодный ком провалился в желудок. Проклятие! Я вскочил. Салфетка с колен упала на пол белым пятном позора. Вилка со звоном отскочила от тарелки.

— Анна, простите, я просто… — мой голос предательски дрогнул… Я протянул к ней руку, жестом примирения, защиты… нелепым жестом.

Она вскочила молниеносно, стул со скрипом откатился назад. Ее движение было порывистым, отчаянным. Она схватила свой бокал — почти полный, тяжелый хрусталь, наполненный рубиновым бордо. Жидкость забурлила, поймав отблеск люстр, сверкнув кровавым золотом. Вся ее ярость, унижение, отчаяние вылились в одно резкое движение.

— ДЕРЖИ, КРЕТИН!

Бокал описал короткую, злую дугу. Рубиновое вино хлынуло мне в лицо. Холодное. Липкое. Обжигающе-кислое. Оно залило глаза, нос, рот. Хлынуло за воротник фрака, под рубашку, ледяными струями по спине и груди. Капли замерли на рыжих прядях волос, как кровавая роса.

За голубой занавеской раздался коллективный удивленный вздох! Десятки пар глаз уставились на нашу ложу. Гвардейцы у входа замерли, как истуканы. Один из них, молодой парень с усиками, прикусил губу так, что побелели зубы, его плечи мелко дрожали от еле сдерживаемого смеха. В его широко раскрытых глазах читалось все без слов: «Ну ты и дурак, государь. Как так можно было?»

Анна стояла, дрожа всем телом. Слезы катились по ее щекам, смывая тушь и румяна, оставляя темные дорожки. Но в ее глазах не было сожаления. Только ледяное торжество мести, смешанное с безумной болью.

— Наслаждайтесь ужином, ваше высочество, — прошипела она с презрением. — В одиночестве! Наедине с вашей поганой двуличностью!

Она развернулась, ее платье зашелестело звездной яростью. Девушка выбежала из ложи. Ее гвардейцы бросились следом.

Я стоял посреди ложи. Вино стекало по лицу, капало с подбородка на дорогой бархат фрака, оставляя темно-бордовые пятна. Я автоматически поднял мокрую, бесполезную салфетку, пытаясь вытереть лицо. Холодная липкость расползалась по коже. В голове Николай заходился в истерическом, безумном хохоте:

«А-ха-ха-ха! Вино тебе к лицу, Соломон! Изысканно! Романтично! Лучший момент твоей новой жизни! Ха-ха-ха!»

Я медленно повернулся к большому, темному окну, выходившему на мокрую ночную улицу. В отражении, искаженном каплями дождя, стоял рыжий дурак.

— Официант! — мой голос прорвал гул зала. Громко. Четко. Без тени смущения или гнева. Будто я дал команду на поле боя. Все замолчали. Даже Орловская за колонной пригнулась. Я смотрел на удаляющуюся спину Анны, окруженную гвардейцами. На платье «ночного неба», уходящее в тень коридора. — Еще вина! — объявил я, садясь на резной стул. — И… полотенца. Самые впитывающие. — Я поймал взгляд перепуганного официанта. Улыбнулся. Широко. Безупречно. Как и положено императору-дурачку, которого только что публично унизили. — Баталия, дорогой мой… только началась. Не спешите нести счет. На десерт я хочу чего-нибудь… остренького.

Глава 12

«Он до того был бесцеремонен со своими многочисленными поклонницами, представительницами большого петербургского света, что ездил к ним в гости уже совершенно запросто — в шлафроке.»

Гейнце Н. Э.

Голова гудела, как улей разъяренных шершней. Каждый шаг по мраморным ступеням парадной лестницы отдавался грохотом взрыва в моем черепе. Двое гвардейцев, каменные истуканы в белых мундирах, тащили меня под руки. Их лица были непроницаемы, но в глазах читалось плохо скрываемое отвращение. Я отыгрывал свою роль Николая-дурачка на все сто процентов.

— Эх, матушка-Россия! Бескрайняя земля! — заорал я во всю глотку, стараясь, чтобы мой пьяный вопль разнесся по спящим коридорам. — Душа поет и радуется! В родных пенатах всяко лучше, чем на чужбине! И небо, и воздух, и вино — все здесь особенное! Родное! Вот возьму! И моду поменяю, а то мне все эти накрахмаленные западные парики уже порядком надоели!