Тренировочный день 1-17 - Виталий Хонихоев

— Мне с ними не детей крестить. — отзывается она, вытираясь полотенцем: — была без радости любовь, разлука будет без печали.

— Жесткая ты баба. Всегда такой была. — качает головой Нина: — но тебе же самой легче будет в команде играть.

— Твоя команда отстой. Криворукие дебилы, не умеющие ни взять мяч ни пас передать, ни ударить. Стайка пятиклассниц лучше сыграла бы. — отвечает она, натягивая трусы и надевая майку через голову: — впрочем какие тут тренера — такая и команда.

— Ауч. Было больно. — качает головой Нина: — это камень в мой огород? Не слишком ли ты зазвездилась? Или вспомнила себя прежнюю?

Девушка села на скамейку, устало опустила голову на руки. Вздохнула: — Извини, Нин. Ты и правда стараешься. Просто… просто меня раздражает что все так медленно. И команда… — она бросает полотенце в сторону: — да что тут говорить.

— Слушай. — Нина садится рядом и касается ее плеча: — да, это не сборная СССР, здесь мастеров спорта международного класса нет. Это — обычная областная команда при заводе текстильной продукции. У нас девчонки даже от работы в цехах не освобождены путем. Да, мы намного ниже уровнем чем то, к чему ты привыкла. Но эта команда — твой шанс. Твой последний шанс, Катя.

— Я не Катя.

— Ну да. Дуся. Эта команда — твой последний шанс, Дуся Кривотяпкина. До чего же дурацкое у тебя имя и фамилия. — помощник тренера улыбается: — уж теперь тебе от кличек не отделаться. Будешь Дульсинея! А ласково мы будем звать тебя Дуля…

— Отвали Нинка. Без тебя тошно.

— Кстати. «Стальные Птицы» с Железновой обыграли «Автомобилиста».

— Как я и думала. Эта соплячка талантлива.

— Но не как ты.

— Нет. Не как я. Она — всего лишь соплячка.

— Ну вот и хорошо. Одевайся, я тебя до дома подброшу… — Нина встает и заглядывает в шкафчик: — знаешь, что тебя выдает больше всего, Дуся Кривотяпкина? Не то, что ты играешь на уровне игрока международного класса и даже не то что порой забываешь из себя деревенскую дурочку корчить… а вот это. — она снимает с крючка драповое пальто и разглядывает его с разных сторон: — и кто только на это покупается? Думаешь пришила шильдик от фабрики «Большевичка» и никто не поймет, что это Франция? Или вон, кроссовки твои… наклеила полоски и стерла бока, типа «югославки»? Чтобы в роль вжиться — нужно тряпки советские таскать и кроссовки дубовые… а еще лучше кеды. Чего губу кривишь?

— Знаешь, Нин… вот если бы я тебя не любила, то убила бы. — отвечает девушка: — вот прямо тут.

— Чем? Туфлями французскими, с этикеткой фабрики «Скороход»? Кроме того… Дуся, мы с тобой теперь одной веревочкой связаны… как говорил товарищ Саахов, нам с тобой теперь отсюда две дороги — или в загс, или в прокуратуру. Чего молчишь? А где же «не хочу в прокуратуру», Дусь?

Девушка закрывает глаза и глубоко вздыхает. Открывает их, встречается взглядом с Ниной и хмыкает.

— Не хочу в прокуратуру.

— Сама не хочу, понимаешь… — ухмыляется Нина ей в ответ: — ладно, Кривотяпкина, не ссать. Мы же решили — только вперед. В этом сезоне ты себя покажешь, тебя обязательно рекрутеры найдут. Не найдут — тогда выведешь «Текстильщик» в высшую лигу. Уж тогда заметят, что так, что эдак. Но на этот раз, уж будь добра про меня не забудь. Ты обещала.

— Куда я теперь от тебя денусь.

— Никуда. И это хорошо.

Глава 2

«Москвич» Нины неспешно кружил по вечерним улицам Иванова, города невест. Катя сидела на пассажирском сиденье и смотрела в окно. Мимо проплывали пятиэтажки, фонарные столбы, на вершине которых уже загорелись желтые лампы ночного освещения и опустевшие улицы. Иваново — рабочий город, он живет по рабочему графику, от восьми до шести и засыпает ровно в срок — в десять вечера.

Нина молчала, вела машину, сосредоточенно глядя вперед. Катя откинулась на сиденье и прикрыла глаза.

Нинка, подумала она, кто бы мог подумать, что они вот так… а ведь были не разлей вода, еще в ДЮСШ, вместе все делали, вместе же попали в одну команду области, вместе выиграли региональные, вместе получили мастеров спорта, одним приказом, после чемпионата РСФСР… а потом что-то изменилось. Катя продолжала расти, ее карьера взлетела вверх словно ракета, ее пригласили в московское «Динамо», она сыграла два сезона, дойдя до финала чемпионата, ее заметили, ей предложили место в сборной СССР. Сперва в запасном составе. Тогда же она стала мастером спорта международного класса. А Нинка… у Нинки полетела коленка в ответственном матче против Ворошиловградской «Искры», упала, да еще так неудачно, в толчее у сетки, кто-то приземлился прямо на нее и… травма. Вроде и не фатально, вроде все еще можно восстановиться и играть, но время потеряно безвозвратно, а Катя уже на вершине славы, в газетах пишут, что «Катерина Рокотова — новая надежда советского волейбола!»

Катя открыла глаза, повернула голову, посмотрев на Нину. Та смотрела на дорогу, вела машину, пожав губы и думая о чем-то своем.

— Ты меня извини. — сказала Катя вдруг и сразу же почувствовала себя неловко. Никогда не умела извиниться, всегда была танком, бульдозером, который прет вперед невзирая на обстоятельства. Бульдозеры не умеют извиняться. И у нее тоже не очень получается.

— За что? — Нина бросает на нее быстрый взгляд и снова возвращается к управлению автомобилем: — а, за раздевалку? Да ничего страшного, там всегда бардак, я тебя понимаю. Ничего, скоро снова станешь звездой, будут у тебя чистые раздевалки и персональные массажисты.

— Да не за это. Вообще. За тот раз. — говорит Катя, выдавливая из себя слова: — когда я сказала, что ты слишком мягкотелая и ничего не добьешься… ну