Двуглавый. Книга 3 - Михаил Иванович Казьмин

— Вот именно, что пока ещё с благорасположением, — донести до собеседника сарказм при мысленном общении сложно, но я попытался.

— Почему пока? — попытка осталась безуспешной, сарказма в моих словах товарищ не услышал. — Думаешь, начнёт нам препятствовать?

— Нет, не думаю. Но, боюсь, начнёт сам укладывать тебя Эмме под бочок.

— И чего же тут бояться? — тёзка широко улыбнулся.

— Ибо сказано: не превращайте удовольствие в работу! — ответил я, и чтобы до тёзки быстрее дошло, почему так поступать не стоит, добавил: — Не хватало ещё потом Денневитцу отчитываться и рапорты писать…

Удержаться от смеха, пусть и недолгого, дворянин Елисеев не смог. Хорошо хоть, не успели пока выйти на улицу, а то увидел бы кто, неловко бы получилось.

…По установившемуся с недавнего времени порядку свой день в Михайловском институте дворянин Елисеев начал с визита в директорский кабинет. Вид господин директор имел малость бледноватый, не иначе, успел уже пообщаться по телефону с Карлом Фёдоровичем и выслушать мало приятного, зато много интересного.

Впрочем, на ораторских, точнее, лекторских способностях Сергея Юрьевича нелёгкий разговор с Денневитцем никак не отразился — Кривулин с завидной скоростью вернулся к привычной манере изложения и нам с тёзкой пришлось выслушать кратенькую речь о важности как освоения наработок покойного профессора Хвалынцева, так и исследований уважаемой Эммы Витольдовны; о том, что директор полностью согласился с уважаемым Карлом Фёдоровичем относительно приоритетности работы госпожи Кошельной и, соответственно, приоритетности участия Виктора Михайловича в этой работе (ага, теперь это называется «согласился»); как и о том, что пока Эмма Витольдовна занята подготовкой своего исследования, Виктору Михайловичу следует взяться за разбор записей Хвалынцева. Тёзке в процессе этого монолога стоило заметного труда не рассмеяться, но молодец, удержался.

Бумаги Хвалынцева дворянин Елисеев получал в секретном отделении. Процедуру их выдачи ротмистр Чадский обставил по всей форме — заставил тёзку и Кривулина в своём присутствии внимательно сверить опись содержимого средней толщины папки с реальным её наполнением, затем и тёзке, и господину директору пришлось расписаться в особом журнале, где папка фигурировала под обезличенным и ничего непосвящённым не говорившим номером ПЗД-1–219/84, и даже указал помещение, в котором надлежало с ней работать. Помещением этим оказался маленький кабинетик с зарешёченным окном, столом, стулом и сейфом через дверь от секретного отделения, куда Чадский лично проводил Кривулина и тёзку, вручив дворянину Елисееву ключи от кабинета и сейфа, а также изложив правила работы. Правила оказались несложными, но строгими: покидая кабинет по любой надобности и на любое время, бумаги надлежало запирать в сейф и сам кабинет запирать на замок, оставляя ключи в секретном отделении и затем забирая обратно; присутствовать при работе с документами помимо самого коллежского регистратора Елисеева разрешалось только директору института Кривулину, начальнику секретного отделения ротмистру Чадскому и его заместителю поручику Демидову, что, однако, оставалось чистой формальностью, ибо стул в кабинете имелся, напомню, только один; в конце дня папку следовало сдать в секретное отделение, а со следующего утра начинать всё по новой. Прямо скажу — я ничего такого не придумывал, это уже Александр Андреевич сам подхватил и творчески развил моё учение о сохранении секретности. Ну вот любит человек свою работу, что теперь с этим поделать…

Что до самих записей, первое о них впечатление у нас с тёзкой оказалось, мягко говоря, не самым приятным. Да, почерк Хвалынцева, как мы помнили по списку, найденному у него на квартире, отличался аккуратностью и разборчивостью, но сами записи… Вот их назвать аккуратными было уже никак нельзя. За исключением одной тетради в сорок восемь листов, письменное наследие несостоявшегося главы Михайловского института состояло из каких-то разрозненных и обрывочных записок, сделанных на листках разного размера и качества, вплоть до неровных обрывков рыхлой серовато-коричневой бумаги, в которой дворянин Елисеев опознал обёртку, что используют в магазинах готового платья. Похоже, Хвалынцеву было просто всё равно, на чём записывать свои мысли и наблюдения, лишь бы их не забыть. Был у меня такой знакомый, ему чтобы что-то накрепко запомнить, требовалось это написать от руки. Потом он эти записи просто выкидывал, в памяти у него их содержание сохранялось даже лучше, чем на бумаге. Вот и Хвалынцев, должно быть, имел аналогичную особенность памяти, только записи свои не выбрасывал, а запихивал в ящики стола, откуда они, судя по описи содержимого папки, и были извлечены вскоре после бесславной гибели их автора. В общем, поглядели мы на это безобразие, произнесли несколько энергичных заклинаний, не подлежащих письменному изложению, да и решили начать с тетради.

До времени, которое мы определили себе для обеда, ничего такого очень уж интересного вычитать нам не удалось — записи в тетради начинались с описания уже знакомой дворянину Елисееву техники ускоренного внушения и содержали примерно то же самое, что в своё время объяснял Хвалынцев тёзке, только в письменном виде. Ну и несколько более упорядоченно, куда ж без этого в тексте-то. На обед мы отправились с чувством некоторого даже разочарования, надеясь, однако, что вот попозже нам откроется что-нибудь такое-этакое.

Сытое брюхо, как учит народная мудрость, к учению глухо, но то ли не так уж и сильно дворянин Елисеев своё брюхо насытил, то ли пословицам вообще свойственно несколько преувеличивать реальные проблемы (исключительно в воспитательных целях, конечно же), но с возобновлением внимательного чтения тетради мы с тёзкой уже скоро обратили внимание на нечто новое — где-то начиная с девятнадцатой страницы Хвалынцев описывал несколько дыхательных упражнений, призванных, по его мнению, облегчить вхождение в состояние, оптимальное для проведения внушения. Хм, а тёзку он такому не учил… Почему, интересно? Считал, что и так справится? Заранее планировал проводить обучение не в полной мере, чтобы ученик не превзошёл учителя? Или специально начинал обучение с более тяжёлых нагрузок, чтобы потом, когда (или если, хе-хе) ученик с ними освоится, показать и более простые пути? Да кто ж теперь разберёт! Как бы там ни было, тёзка помянул покойника нехорошим словом и мы продолжили чтение. Закончили с третрадью примерно за полчаса до окончания присутственных часов, ничего принципиально нового больше не встретили, тёзка сдал папку Чадскому, забежал к Эмме, где как-то обошлось без стимулирующих процедур, да и отбыл в Кремль.

Глава 26

О планах на будущее и текущей работе

Очередной день коллежского регистратора Елисеева начался так же странно, как закончился день вчерашний. Вчера тёзка пропустил доклад Денневитцу, и пропустил не по