Двуглавый. Книга 3 - Михаил Иванович Казьмин

два — Чадский или кто-то из институтских работников, как оно было в своё время с учёбой у Хвалынцева. А нет, не два, вместо самого Чадского можно ставить опыты на ком-то ещё из секретного отделения. Этическая сторона тут, конечно, заметно хромала, но если внушать этим людям что-то не затрагивающее их честь с достоинством и не требующее каких-то серьёзных физических нагрузок, то…

Пока дворянин Елисеев упражнялся в подведении солидной теоретической базы под практическое применение известного постулата о том, что цель оправдывает средства, Кривулин закончил с обедом, пожелал Виктору Михайловичу приятного аппетита и откланялся, мягко напомнив тёзке о встрече в конце дня. Тёзка же продолжил насыщать свой молодой организм питательными веществами и уже за десертом — кофе с пирожными — выбрал-таки подопытного, воздействие на которого уж точно не вызвало бы мук совести ни у него, ни у меня. Оставался, правда, вопрос, насколько оно получится, всё же именно таким воздействием внушением он не занимался даже с Хвалынцевым, но пока что дворянин Елисеев был настроен оптимистично, мне же ничего не оставалось, как этому его настрою поверить.

В общем, за бумаги Хвалынцева тёзка засел в самом прекрасном расположении духа, каковое, однако, по мере погружение в изучение тех бумаг постепенно улетучивалось и уже довольно быстро пропало совсем. Причина столь сильной перемены настроения лежала на поверхности, причём в прямом смысле — на поверхности письменного стола. С записями в тетради мы с тёзкой закончили, и теперь нам предстояло разбираться с теми самыми записками, обрывками и клочками, которые при начале работы мы оставили на потом. И вот это самое «потом» наступило, а с ним наступил кошмар…

Разбор этих разрозненных записей вгонял дворянина Елисеева в тоску и уныние, у меня же всё больше и больше росло желание воскресить Хвалынцева и убить его ещё пару-тройку раз, причём убить так, чтобы тот самый удар стулом по черепу выглядел проявлением небывалого милосердия. Откуда вдруг такая кровожадность? А вам не приходилось собирать паззл из коробки, где часть фрагментов куда-то потерялась и их заменили кусочками из неизвестного числа совершенно других наборов? Мне, к счастью, тоже пока не приходилось, но вот сейчас мы с дворянином Елисеевым занимались примерно тем же. Даже просто разложить эти писульки по темам оказалось делом весьма заковыристым — некоторые листки, те, что покрупнее, содержали записи на две-три разные темы. В общем, единственное, что мы успели понять к тому времени, когда тёзка начал ощущать свою голову тяжёлой, квадратной и наполненной чем угодно, но не мыслями, а я придумал Хвалынцеву то ли тринадцатую, то ли четырнадцатую казнь, так это то, что примерно треть этих записок представляла собой черновики ко многим записям в знакомой нам тетради. Если кто будет возмущаться тем, что даже такой невыразительный результат мы с дворянином Елисеевым искренне считали своим успехом и достижением, пусть попробует сам, а мы тихонечко позлорадствуем.

Сдав в секретное отделение папку с бумагами Хвалынцева, тёзка попросил у Чадского дать ему поговорить по телефону без других слушателей. Изображать оскорблённую невинность и задавать вопросы ротмистр не стал, видимо, уже был предупреждён на такой случай, и оставил коллежского регистратора Елисеева в своём кабинете одного, выйдя в приёмную. Дождавшись соединения с Денневитцем, тёзка коротко доложил о находке в записях Хвалынцева описания ранее лично ему неизвестной практики, связанной с подготовкой к внушению, и спросил, сообщать ли о том Кривулину. Карл Фёдорович сообщить дозволил, но от подробного доклада и написания рапорта сегодня вечером коллежского регистратора Елисеева это не избавляло.

Директора Михайловского института тёзкино открытие ожидаемо порадовало, Кривулин рассыпался в благодарностях и даже пообещал дворянину Елисееву некое поощрение его трудов, не уточнив, однако, в чём именно будет оно выражаться. Осталось только заскочить к Эмме, просто попрощаться, потому как задерживаться сегодня Денневитц не велел, и отбыть в Кремль.

— Не вижу необходимости, — нашу с тёзкой идею применить внушение к помощнице Эммы, чтобы заставить Волосову выдать свои связи с Яковлевым и Кривулиным, надворный советник с ходу отверг. — Про её связь с Яковлевым мы и так знаем, как знаем и то, что связь эта не предусматривает знания Волосовой места пребывания своего нанимателя. А то, что она присматривает за Эммой Витольдовной по просьбе Сергея Юрьевича, мне Александр Андреевич уже подтвердил.

Хм, ничего себе Чадский работает! За день всё разнюхать — это ж уметь надо! Хотя нет, скорее всего, ротмистр знал и раньше, просто не сообщал Денневитцу. Интересно, кстати, а самому жандарму Юлия Дмитриевна на свою начальницу тоже стучит? Он-то ведь участвует в её разработке… Что-то не вхдохновляет меня такая вероятность, никак не вдохновляет. Нет, я понимаю, двойные агенты — один из стандартов работы спецслужб, но в данном конктретном случае это как-то уж очень нехорошо попахивает, пованивает, я бы даже сказал…

— Эмме Витольдовне пока не говорите, — напомнил Денневитц своё прежнее на сей счёт распоряжение.— Завтра, кстати, можете у неё в институте остаться, — подсластил он пилюлю, — нам с Дмитрием Антоновичем всё равно не до институтских дел будет. Генерал Гартенцверг застрелился, — да уж, прав был тёзка насчёт странного некролога, ещё как прав!

Забавно, но вариант с самоубийством генерала, в отношении которого военные просто обязаны были начать повторное расследование, ни тёзке, ни мне в голову почему-то не приходил, и сейчас на тёзкином лице, должно быть, отражалось искреннее удивление. Но с тем, что смерть генерала Гартенцверга стала причиной отсутствия шефа на месте вчера вечером и сегодня с утра, мы, значит, не ошиблись. Что ж, и то хорошо…

— Генерал оставил письменное признание в убийстве подпоручика Лиходейцева, — продолжил Денневитц, — и в его бумагах найдены такие, что представляют интерес по нашим делам. Его превосходительство договорился с военными относительно нашего участия в разборе этих бумаг и передачи нам тех из них, что касаются розыска Яковлева.

Так, «его превосходительство» — это, стало быть, о генерале Дашевиче, кремлёвском коменданте и начальнике дворцовой полиции.

— К сожалению, иметь дело с военными всегда нелегко, — посетовал Денневитц, — но делать нечего, придётся. Ладно, Виктор Михайлович, пишите рапорт и идите отдыхать. Как продвигаются дела у Эммы Витольдовны, напишите тоже, на Сергея Юрьевича и Александра Андреевича, как я понимаю, тут лучше не полагаться. А вашу затею с внушением мы ещё испробуем, только позже и не на Волосовой, — добавил он напоследок немного бальзама на тёзкину душу, как и на мою тоже.

Да уж, не зря