Вастум - Анна Сергеевна Мезенцева

«Почему Талос их не засёк? Экраны или…» – додумать мысль было некогда. Глеб схватил сержанта за петлю на разгрузке и втянул под защиту брони. Несколько пуль попало в грудь. Бронежилет выдержал, но, судя по розовой пене, выступившей у сержанта на губах, лёгкое пробило сломанным ребром. Над головой застрекотал пулемёт, раздался крик, следом ещё один. Иссечённая трещинами земля вокруг бэтээра взбилась фонтанами пыли. Приговаривая «потерпи, потерпи… вот так…», Пёстельбергер дёрнул жгут самосброса и снял с раненого жилет. Глеба оглушило – он не только не слышал своего голоса, но и не сразу заметил, что стрельба оборвалась, а Шашубаев что-то ему орёт, размахивая рукой.

Глеб пригнулся и выглянул из-за колеса. Выскочившие из укрытия террористы были мертвы, но к ним двигался Талос, по пути всаживая пули в распластанные на земле тела. Металлическая нога наступила трупу на живот, раздавив его, как переспелый арбуз. Смуглое лицо Шашубаева стало серым, у Глеба самого заклацали зубы от нервной дрожи. Он снова попытался достучаться до кибера, отправляя приказ остановиться, но связи не было. Бах! Бах! Вместо ответа – звук тяжёлых шагов, слившийся с хрустом чьих-то костей.

Талос миновал застывшего Шашубаева, не обратив на того никакого внимания. Значит, сигнал свой-чужой он пока воспринимал. Облегчение было недолгим – а вдруг чип Сурена поломало вместе с ребром? Оставалась визуальная система распознавания, но сработает ли она, если лицо искажено от боли? Пулями из автомата кибера не пробить, только крупным калибром со стальным сердечником.

– Ганин, стреляй в него!

Плевать, что скажут наверху.

– Затвор заклинило!

Глеб разразился матом, отбрасывая подальше автомат Сурена вместе с жилетом. Вооружённый человек приравнивается к врагу, последний шанс спасти сержанта – успеть всё снять. Пояс с подсумками полетел в сторону. Талос приближался, из-за бронетранспортёра наползала отбрасываемая кибером тень. Пистолет, где-то должен быть пистолет. Гудящая сервоприводами двухметровая башня загородила солнце. Сурен захрипел, Глеб распластался поверх сержанта, молясь, чтобы чип защитил обоих…

Длинная очередь пробила Талоса насквозь, высекая искры из брони. Кибер сделал шаг, согнул ногу в колене и остановился.

– Товарищ прапорщик! Живой? – захрипел динамик голосом Ганина, отзываясь в ушах болезненными уколами.

Конец октября 2042 г. Санкт-Петербург

Детектив Глеб Пёстельбергер очнулся на полу в той же позе, в какой десять лет назад прикрывал раненого Сурена. Давненько ему не снился этот кошмар. Нынче к сюжету добавился странный разговор на броне, не имевший ничего общего с реальностью. Коробочку трясло на перерытой тралом дороге, было не до бесед.

Тело затекло, в голове царила пустота. Гостиную всё так же заливала лазурь от рекламных голограмм, не было слышно ни звука. Глеб встал на четвереньки, потёр лоб и выпрямился, придерживаясь рукой за край стола. И только тогда увидел Канью.

Она лежала на прозрачной столешнице, свесив с края стройные ноги, в окружении рассыпанных роз. Платье задралось до пояса, одна рука покоилась на животе, другая вытянулась над головой. Большие карие глаза невидящим взглядом смотрели в потолок.

Так вот почему Оталан его сюда привёз… Глухо застонав, детектив отвернулся и прижал ладони к лицу. Он-то думал, хитрый статс-секретарь хотел избежать лишнего риска и убедиться, что детектив не раскопал ничего существенного. Недавняя облава была слишком велика, чтобы повсюду расставить своих людей. Если бы Пёстельбергера взяли «не те» полицейские, детектив успел бы наговорить лишнего. И ему могли поверить, учитывая прошлые заслуги и поддержку Фуры. Другое дело, если бы Глеба застрелили «при попытке отомстить госпоже Фархатовой» за донос.

Но Оталан пошёл дальше. Куда приятнее избавиться от настырного детектива, замкнув круг и свалив на него очередное, последнее убийство. На этот раз сообщницы, исчерпавшей свою полезность.

Глеб обернулся на мёртвую Канью. Странно, но сейчас она казалась моложе своих лет. Может, из-за приглушённого света, а может, из-за расслабленного и слегка обиженного выражения лица. Как будто могущественная жена Олега Фархатова расстроилась, что так и не дождалась счастливых времён.

Детектив подтянул приспущенные трусы и штаны, подобрал худи и достал чудом не вывалившийся из кармана мобильный. Судя по кипе уведомлений, последний час до него тщетно пытался дозвониться Эдик.

– Здорово, Глебчик. Куда пропал?

– Занят был. Как всё прошло? – Глеб отвернулся к окну, но призрак Каньи настиг его и там, бледным отражением в стекле.

Эдик демонстративно вздохнул:

– Сам не знаю, с чего тебе помогаю… Он действительно караулил на парковке. Я подошёл и брызнул на капот из баллончика. Он сразу выскочил. Полный псих, аж весь затрясся от злости. Как ты и просил, залил ему рожу краской. Её ни маслом, ни бензином не оттереть, только специальным растворителем, а его хрен найдёшь. Потом врезал по харе. Но это уже от себя, не по инструкции.

– Давно это было?

– Час назад, может, чуть больше.

– Охрана не догнала?

– Да не, в депо и то мужики быстрее шевелятся. Тоже мне бизнес-класс.

– Эдик?

– Аюшки?

– Кто ты, чёрт побери, такой?

– Бывай, Глебчик, береги себя.

Эдик отключился. Глеб потёр щетину на подбородке. Оталан Мансурович был обезврежен до тех пор, пока не отмоет рожу от краски. Судя по увиденному, статс-секретарь крайне болезненно реагировал на любое отклонение от порядка. Чего уж говорить про полный баллончик, выпущенный в драгоценную физиономию… Вот почему в квартиру Каньи до сих пор не нагрянула полиция. Но очень скоро нагрянет, и в её рядах наверняка обнаружится человек Оталана. Как тогда, в «Вастуме».

Надо было бежать, спасаться, но на Глеба напало странное оцепенение. Он вернулся к телу Каньи и аккуратно расправил подол серебристого платья. Ему не хотелось, чтобы толпа равнодушных людей пялилась на её раздвинутые ноги. Пригладил разметавшиеся волосы, дотронулся до щеки, ещё недавно такой горячей. Он не понимал, какие чувства испытывал к этой женщине.

Вожделение угасло, осев на дне живота странной смесью из восхищения и отвращения. Раскаяния за содеянное он не ощущал, прощать прекрасную грешницу не собирался. Но что-то внутри скреблось и не давало покоя. Не острый момент близости и не её печальный конец… А какая-то кристальная ясность, позволившая Пёстельбергеру взглянуть на мир глазами этой женщины, лживой и искренней одновременно.

От записи с микрокамеры не было толку. Подозрительно, что госпожа Фархатова занялась сексом с преступником, вместо того чтобы жать на тревожную кнопку. Но ничего компрометирующего она так и не произнесла, а внезапную вспышку страсти спишут на помутнение рассудка, вызванное ядом на основе опиоидов. Или другой отравы со схожими симптомами: учащённое сердцебиение, расторможенность, чувство эйфории. Смерть.

Он бросил взгляд на тонкую руку Каньи с массивным золотым браслетом на запястье. На встроенном экране светился значок входящего