Самозванец - Виктор Коллингвуд

Она сидела за угловым столиком у окна и грациозно потягивала чай. Судя по медному ключу, лежавшему перед ней, красавица успела выбить себе отдельную комнату.

Еще раз я осмотрел ее. Недурна! Высокие скулы, точеный носик, легкая россыпь веснушек. И смелая, чертовка…. В общем, прихватив бокал, я включил максимальное обаяние и уверенно направился к ней.

— Ужасная ночь для одиноких путников, не правда ли, мадам? — произнёс я, мягко опираясь на спинку свободного стула. — Позвольте извиниться за мою дневную дерзость на козлах. Граф Толстой, к вашим услугам.

Кудряшки дрогнули. Девушка медленно подняла на меня взгляд — оценивающий, чуть надменный, но с искоркой любопытства.

— Садиться я вам не предлагала, граф, — ответила она прохладно, хотя уголки губ едва заметно дрогнули. — И разговаривать с собой тоже. Мы не представлены!

— Неправда. Я уже представился. Теперь ваша очередь!

— И не подумаю!

— Но это нечестно! Вы знаете мое имя, а я ваше — нет!

— Я не просила вас представляться, сударь!

Я скорчил несчастное лицо.

— Неужели вы так жестоки, что заставите меня столь жестоко страдать за мою дерзость? Ну все, пойду, застрелюсь.

Девушка рассмеялась — весело и мило. Кажется, моя болтовня все-таки ее развлекала.

— Не надо жертв. Я миссис Гамильтон, Мэри Гамильтон. А ваша «дерзость», как вы изволили выразиться, едва не отправила нас всех в канаву. Вы всегда так… темпераментно правите?

Я улыбнулся самой обаятельной из своих улыбок и всё-таки сел напротив.

— Исключительно когда стремлюсь навстречу прекрасному, миссис Гамильтон. В России расстояния огромны. Приходится двигаться быстро, иначе… замерзнешь.

Она фыркнула — коротко, почти презрительно, но щёки слегка порозовели.

— О, Россия… — протянула она с лёгкой иронией. — Там, говорят, по улицам бродят медведи, а балы заканчиваются либо дракой, либо оргией.

Я усмехнулся и решил подкинуть дров.

— Хотите знать об этом больше? Охотно расскажу. Что вас интересует больше? Драки…или оргии?

— Ни то, ни другое! — гордо заявила мадам, вздернув носик. — У нас благовоспитанная страна. Мы цивилизованны и приличны. А вы, очевидно, привыкли у себя там к варварской роскоши, не так ли?

— О, да! Сущая правда. Зимний дворец сияет так, что слепит глаза, а шампанское льётся реками. А медведей мы действительно держим вместо сторожевых псов. На охоту ходим с одной рогатиной — глядя зверю прямо в глаза. Это отлично закаляет характер.

Миссис Гамильтон чуть подалась вперёд, нервно теребя кружевной воротничок. Глаза ее озорно блестели. Умная. Сразу поняла, что я пули отливаю.

— Право слово, граф, вы рассказываете страшные сказки, чтобы запугать бедную провинциальную вдову. Или чтобы произвести впечатление?

— Ни то, ни другое, — я накрыл её тонкие пальцы своей ладонью. Она вздрогнула, но руку не убрала. — Я просто хочу запомниться вам… иначе, чем просто кучером в дилижансе.

— Вот это точно! — рассмеялась она. — Расскажи я кому-нибудь в Плимуте, что меня вез в Лондон целый русский граф — никто не поверит!

Она сделала паузу, потом добавила тише, почти шёпотом, но с вызовом:

— Хотя, знаете… когда вы правили сегодня лошадьми так, будто вам всё равно — жить или умереть, это… впечатляет. Пугает, и, признаюсь, немного заводит. Это и есть русская манера езды?

Я улыбнулся ещё шире и слегка сжал её пальцы.

— Насчет медведей я соврал. Но в остальном у нас почти все по-другому.

Затем рассказал ей немного про зиму, морозы, про то, как выглядит Петербург с высоты. Она оттаяла, задавала вопросы. Посетители один за другим расходились, и вскоре мы остались в зале одни.

— Нас скоро выгонят отсюда — заметил я, кладя руку ей на колено. — Может быть, я закончу рассказ в вашей комнате?

Вдова фыркнула и посмотрела мне прямо в глаза. В её взгляде было и возмущение, и интерес, и что-то очень живое.

— Граф Толстой, — произнесла она медленно и чуть насмешливо, — я вдова уже шесть лет. И за это время научилась прекрасно справляться с одиночеством. Я не из тех, кто падает в объятия первому встречному русскому медведю, пусть даже очень… обаятельному.

— Тогда позвольте мне доказать, что я могу быть не только быстрым, но и… очень нежным.

Миссис Гамильтон долго смотрела на меня, потом резко выдохнула, бросила быстрый взгляд по сторонам и, внезапно решившись, грациозно поднялась, сжимая в руке медный ключ.

— Моя комната на втором этаже, граф. Только умоляю… ради всего святого, не шумите на лестнице. И не думайте, что я падаю к вашим ногам. Я просто… устала быть скучной вдовой на один вечер.

Она повернулась и пошла к лестнице, высоко подняв голову, но в походке уже чувствовалась лёгкая, едва заметная дрожь.

Оказавшись за запертой дверью уютного номера, я не стал терять времени даром. Скинув тяжелый дорожный сюртук, уже решительно потянулся к шнуровке ее платья, когда миссис Гамильтон вдруг тяжело вздохнула и целомудренно отстранилась, прижав руки к груди.

— Ах, граф… Как жаль, что у вас, скорее всего, нет с собой «французского письма», — прошептала она с искренним огорчением. — Я вдова, и последствия нашей страсти могут погубить мою репутацию.

Вопросительно изогнув бровь, замер на полпути, пытаясь расшифровать эту странную британскую метафору.

— Какого еще письма, мадам? При чем тут французы и какая-то почта?

Зардевшись пунцовым цветом, вдова смущенно опустила ресницы, путано поясняя, что имеет в виду деликатное защитное изделие из тончайшей овечьей кишки, которое лондонские джентльмены надевают ради безопасности дамы.

Услышав это описание, едва не расхохотался в голос. Она рассказывала о презервативе! Эти штуки, оказывается, уже вполне существуют, хоть и стыдливо маскируются под разными иносказательными именами!

Быстро уточнив у расстроенной красавицы, где в этом городишке можно раздобыть такой товар, я тут же решил отправиться на поиски.

— Ждите меня, дорогая миссис Гамильтон — произнес я, решительно застегивая воротник рубашки. — Русские офицеры никогда не сдаются перед трудностями.

Спустившись на темную, промозглую улицу, я довольно быстро отыскал нужную вывеску с аптекарской ступкой всего в двух кварталах от постоялого двора. Дверь лавки, естественно, оказалась наглухо заперта на ночь. Но меня было не остановить. Какого черта! Мне двадцать один год! Последняя пассия осталась в Петербурге, полторы тысячи миль назад!