Кто вы, профессор Верещагин 2 - Татьяна Матуш

на меня внимание не больше, чем на ухват в углу, или горшок в печи, внесла и положила на табуретку сложенное стопкой свежее белье, домашние штаны и льняное полотенце с грубоватым узором.

Следом появились сапоги, не новые, но крепкие — и я возвел добрую и понимающую женщину в ранг ангелов небесных, мысленно усадив ее у божьего престола только чуть ниже непорочной Беатриче. Штиблеты клятые надоели мне хуже смерти, если сапоги отнимут назад, я из этого гостеприимного дома лучше босиком уйду, благо, погода позволяет.

* * *

Лакей, вышколенный так, что впору отдавать ему честь, как фельдмаршалу, провел меня по лестнице на второй этаж, мимо пустой сейчас столовой, мимо двух запертых дверей, приоткрыл третью, получил разрешение и отступил на пол шага.

— Присаживайтесь, Ян Каземирович, — князь смерил меня странным взглядом, в котором смешались удивление и некоторая брезгливость, и указал подбородком на венский стул, напротив стола. ­— Отчего вы не дождались моих людей, позвольте полюбопытствовать? Они прибыли, как была договоренность у нас… Можете мне не верить, но я не часто организую побег арестанта и у меня были определенные сложности.

Под жестким взглядом я поежился.

— И что же я слышу! Господин Залесский не дождался спасения, а сорвался в бега самостоятельно⁈ Хорошо же, пусть так. Я допускаю, что у вас нет никакой причины мне верить. Но тогда отчего я вижу вас у ворот своего дома? Ваши поступки меня запутали.

— Ваше сиятельство, верите ли, я сам запутался, ­— сокрушенно проговорил я. И с огромным, нечистивым удовольствием заложил жандармов с потрохами, — Ночь. Сижу в камере, никого не трогаю, спокойно жду, как договорено. Открывается дверь: «Залесский, на выход». Меня ведут коридором, выводят в заднюю калитку и садят в пролетку. Я был абсолютно уверен, что везут к вам!

— И… куда же вас привезли? — князь совладал с удивлением, довольно быстро, но не без труда.

— Так, ваше сиятельство, к коллегам из конкурирующей фирмы.

— Не совсем понял вас, господин Залесский — густые брови сошлись над переносицей, — извольте пояснить.

— Революсионэры, ваша светлость. «Народная воля», радикальное крыло.

— А этим-то зачем скромный литератор? — удивился князь. — Или они решили увековечить свои подвиги для потомков? Так совершенно зря беспокоятся. Все записи уже ведут, и с преотменным старанием в Особом Отделении. Шуваев, Андрей Владимирович, в этом отношении педант, каких мало.

Я откинулся на спинку стула, положил ногу на ногу и взглянул на всесильного аристократа спокойнее.

— Хорошая шутка, ваша светлость, я посмеялся. Глубоко в душе. А настоящая причина вам интересна?

— Так, небось, опять кого-нибудь взорвать затеяли. А список-то коротким будет: либо его превосходительство, либо Шуваев… ну, либо я. Больше я на этой доске достаточно тяжелых фигур не вижу.

— А Государь?

Тишина, которая упала на кабинет после моих слов, была не просто паузой в разговоре. Она стала тягучей, почти осязаемой субстанцией.

Всесильный аристократ не изменился в лице — такие люди не позволяли себе столь плебейских жестов. Но его пальцы, секунду назад беспечно барабанившие по полировке красного дерева, замерли. Побелели костяшки. Он смотрел сквозь меня, туда, где за тяжелыми портьерами маялся от жары город, а может быть, и дальше — туда, где в Царском Селе сейчас, быть может, Государь перелистывал вечерние донесения.

Воздух в кабинете сгустился до консистенции киселя. Я физически ощутил, как он давит на плечи, на грудную клетку, заставляя каждое следующее дыхание даваться с усилием. Где-то за стеной глухо пробили часы. Три удара. Или четыре? Звук казался приглушенным, словно доносился со дна колодца.

Его светлость медленно, очень медленно перевел взгляд на меня. И в этом взгляде не было гнева. Там было холодное, бесконечное удивление человека, который только что обнаружил, что шахматная доска, которую он считал своей, на самом деле имеет третье измерение.

— Вы… — голос его сел, пришлось прочистить горло. — Вы произнесли то, чего не произносят вслух.

Он взял со стола бронзовый бюст Александра, еще первого — тяжелую, до черноты потертую статуэтку, которую имел привычку теребить в минуты раздумий. И отставил обратно. Рука, когда он ее отпускал, дрогнула.

— Да я бы и дальше с удовольствием помалкивал, — огрызнулся я, — если бы в эти интриги не оказалась втянута девушка, которую я бесконечно уважаю.

Светлость втянул воздух сквозь зубы, родился тонкий, почти змеиный звук. Я приготовился к взрыву. К тому, что бронзовый Александр Первый отправится в полёт, что пальцы сомкнутся на ручке кресла с такой силой, что красное дерево треснет, что он выдохнет какое-нибудь «Вон!» — и меня вынесут из кабинета ногами вперёд.

Но он сдержался. Я видел, чего это ему стоило: желваки заходили под острыми скулами, на виске запульсировала жилка, а веки прищурились до щёлочек. Однако голос, когда он заговорил, был ровен — ровен настолько, что это пугало сильнее крика.

Он заговорил. Медленно, разделяя каждое слово, точно хирург — сухожилие,

— Я полагал, милостивый государь, что после упоминания особы императора не способен удивиться чему-то ещё раз. — Он даже позволил себе подобие улыбки — тонкой, хищной, мгновенно погасшей. — Но вы… вы меня удивили.

Князь откинулся на спинку кресла, в точности повторяя мою недавнюю позу, и сложил пальцы домиком. Глаза его больше не метали молнии. В них зажглась странная, почти весёлая искра — опасная искра, как на пороховом складе.

— А ну-ка, — произнёс он с той ленивой интонацией, которую я считал как смертельно опасную. — А ну-ка, признавайтесь. Не имеете ли вы, часом, каких-либо намерений относительно княжны Трубецкой?

Он выдержал паузу, давая мне возможность покраснеть, побелеть, броситься в отрицания.

— Если что, — добавил он всё с той же жутковатой весёлостью, — она просватана. И, смею вас уверить, не за вас. Так-то…

— Кстати, почему? — вклинился я, — граф Толь странная партия.

Бровь его поползла вверх. Он ждал. И в этом ожидании было то особенное, то самое — когда тигр, прежде чем прыгнуть, на мгновение замирает и кажется почти ласковым.

— Полагаете, босяк-литератор лучше? Чем же? Удивите меня еще раз…

— Тем, что я не жандарм.

Натянутая струна с треском лопнула, и оказалось, что она была гитарной, а не от растяжки. Взрыва не случилось, он ушел в кашель, которым князь попытался замаскировать то ли раздражение, то ли смех.

— Верите — нет, для самого этот афронт Михаила был