Кто вы, профессор Верещагин 2 - Татьяна Матуш

— И они знают.

Она не поправила меня: «не мои». Не сказала «Господь с тобой». Просто сидела в темноте, и я вдруг остро почувствовал, что эта женщина — как дверь. С одной стороны — Никита Степанович, еноховцы, покорность, «рта не открою». С другой — те, кто в зимней половине набивают патроны и переписывают прокламации, и для них она чуть ли не своя. И при этом она принесла еду мне — ни тому, ни другому.

— Ты боишься их? — спросил я, хлебая щи. Горячо. Славно.

— Кого? — Ванда вскинула голову, и в полоске света от неплотно притворенной двери блеснул глаз. — Мужниных? Или тех, кто с бомбами? Или тебя?

— Всех сразу.

Она подумала, обхватив колени руками.

— Я мужа боюсь. Ежели узнает, кому я носить стала… — она не договорила. — А тех, с бомбами… они мне говорили: «Ванда, ты не бойся, ты наша». Только я не пойму, что им от меня надо.

— Тебя? Агитировали?

— Не-а, — она покачала головой. — Им не меня надо. Им надо, чтобы я молчала. И чтобы в доме был свой человек. А так… — она помолчала. — А так они мне Первое марта объясняли. Целый вечер. Со свечками и с чертежом.

— И что ж ты поняла?

— Что ж я пойму? — Ванда вздохнула. — Я грамотная, конечно, отец учил, только они словами кидаются, как картами. Народ, свобода, экспроприация. А у меня живот болит с утра. И дрова колоть надо. И Никита Степанович, если что не так, — с кулаками.

Я отодвинул пустую миску. Она была теплой, глина держала жар долго.

— А для чего ты меня тогда кормишь?

Ванда посмотрела на меня долгим взглядом. Потом встала, отряхнула юбку.

— А ты не кусаешься, — сказала просто. — Тот, который в очках, всё норовит «солнце революции» в глаза пустить. А ты сел, поел, спасибо не сказал, но и не обещал ничего. Мне так спокойнее.

— Спасибо, Ванда, — сказал я, потому что и правда не сказал.

— Вот теперь спасибо, — кивнула она. — Ты это… к утру не шуми. Никита Степанович заутреню будет править. Хотя он глухой на оба уха, когда молится. А бомбисты сменяются после петухов.

— Откуда знаешь?

Она усмехнулась. Совсем по-другому, не так, как жена приказчика.

— У меня тоже уши есть, касатик.

Она подхватила миску и вышла так же тихо, как вошла. Только половица под ней скрипнула, и в сенях кто-то из дежурных шевельнулся — кажется, тот, парень из пролетки.

Я откинулся на лежанку. Щи грели изнутри. Мысли лезли разные, но одна — самая липкая — не отпускала: если Ванда — «своя» для бомбистов, но при этом боится мужа-еноховца и кормит чужого «Ангела», который не хочет быть ни чьим… То чья она на самом деле? И почему от её «спокойнее» у меня заныло под ложечкой так, будто там, в подземелье, меня всё-таки чем-то заразили — и не тифом даже, а чем-то похуже.

Я закрыл глаза. За стеной заворочался, кто-то, может и Никита Степанович. А ещё дальше, в зимней половине, звякнуло железо. Бомбисты проверяли запалы.

Между этими двумя звуками была Ванда. Которая принесла мне еду и металлическую ложку с узким черенком. Вряд ли она не соображала, что делала, хотя недалекой прикидывалась виртуозно.

Вот ведь… хозяйка. Не поднимая глаз, не беспокоя ни мужа, ни Господа Бога, не трогая мужских игрушек типа бомб и револьверов, не трогая ничего, используй одну лишь свою эфемерную женскую власть в доме взяла — да и разрешила девяносто процентов моих трудностей. Спасла жизнь. Просто потому, что я ни разу ее не обидел и ничего от нее не хотел.

Загадочна душа твоя, женщина.

…Чтобы аккуратно снять рамы, отогнув гвозди, черенка от ложки было более чем достаточно. Во дворе караулили собаки, но Никита Степаныч еще в прошлый раз нас чин-чином представил друг другу, а для собак хозяйский допуск строка давности не имел. Раз команду не отменили, значит этот — свой.

Ну а перемахнуть через забор, используя полено из дровяника, и вовсе было делом минуты.

Я оказался на улице и первое, что почти ударило по ушам — тишина. Не та, что бывает глубокой ночью, когда мир спит мертвым сном, а та, предрассветная, зыбкая, когда ночь уже выдохлась, а утро еще не родилось. Воздух висел тяжелый, сырой, и каждый звук в нем тонул, как в вате.

Ближние звуки я различал отчетливо: тихий «хлюп» луже под ногами — я наступил неловко, и звук пошел негромкий, как шепот. Где-то за спиной, во дворе, обеспокоенно вздохнула дворняга — та, рыжая, с бельмом на левом глазу — но не залаяла. Помнила.

С запада, от вокзала, донеслось протяжное «у-у-у» — маневровый паровоз, должно быть, гонял состав по путям. Звук был призрачный, словно его принесло не ветром, а самой землей через подошвы сапог. А еще дальше, почти на пределе слышимости, бил колокол. Три удара. Или четыре? Я не стал считать. Важно было другое: до рассвета оставалось не больше часа, а то и меньше — по тому, как нехотя серело небо.

Визуально улица представляла собой две линии глухих заборов, кое-где с просветами — там, где купцы побогаче ставили кованые решетки. Фонарей на этом отрезке не было вовсе, только мутное пятно от чьего-то окна на углу, занавешенного ситцем, пробивалось на мостовую желтоватым, больным светом. Глаза привыкли быстро: вон столб, вон водосточная труба, вон чья-то пролетка спит на оглоблях. Извозчика рядом нет, значит, бросил на ночь.

Запахи. Поначалу — только ночная пресность, да тяжелый потный дух от собственной одежды. Но едва я сделал несколько шагов, и обретенная свобода словно выбила пробки из ноздрей. Накрыло. Из отдушины трактира «Якорь» тянуло вчерашними щами, прокисшим пивом и дешевой махоркой — перемешано, прогоркло, но почему-то не противно, а по-домашнему. Из-за забора, от прачечной, несло едкой щелочью и мокрым бельем — там, видно, уже топили печи. А под ногами, поверх подсохшей корки, присыпанной конским навозом, — сладковатый, тошнотворный дух прошлогоднего сена, смешанного с нечистотами.

Ноги затекли в этих чертовых штиблетах. Колодка вроде удобная, а жесткая. Пальцы внутри шевелились плохо, но это даже к лучшему: не чувствуешь холода. А холод был. Тот самый, предрассветный, когда за час до солнца воздух становится таким густым, что дышишь им