Кто вы, профессор Верещагин 2 - Татьяна Матуш

— Хорошо его знаешь?

— Не слишком, — отмотался я, — но гуманизм у него даже в извращениях не значится.

— Какой милый молодой человек, — пробормотал Граве. — А смысл в том, что приятель твой, товарищ Ангел, как почуял, что его ищут. Забился, что рак под корягу. И особняк у него живой, огнями светится, и лекция была заявлена, да отменилась. И нет его нигде.

…Не удивил вообще. Чтобы жандарм на тайной операции да слежки не почуял, это должен конец света случится, со всеми спецэффектами: гладом, мором, саранчой. И кровавыми реками.

— Скрывается Григорий Иванович, — я пожал плечами, — стало быть, есть у него причина. Параноиком он отродясь не был. Но от меня то вы что хотите, милые вы мои? Я его тайных лёжек не ведаю и выследить не смогу, я не собака, он не медведь.

— А ты, — спросил Граве, глядя в упор, — постарайся. Подумай как следует. Если писатель, так голова хорошая и память добрая. Глядишь, чего и вспомнишь к утру.

Я пошевелил плечами — все мышцы затекли в дороге.

— А если не вспомню?

Граве усмехнулся, не отводя взгляда, и покачал головой:

— Умный человек, а вопросы задаешь, ровно ребенок малый. Нам нужен этот человек. Делу нашему нужен. Ты — единственная ниточка, которая к нему ведет.

— Убивать не будете, но жизни я не обрадуюсь. И в каталажку назад запрошусь как в дом родной, — «перевел » я.

Граве помолчал, потом кивнул Ярику. Тот вышел в дровяной сарай и вернулся с кружкой — теплой, из-под печи. Поставил передо мной на лавку.

— Пей, — сказал Граве. — Потом ляжешь вон туда, к печке. За дверью мы посидим. Утро вечера мудренее.

Встал, взял лампу. У порога обернулся:

— Только ты, товарищ Ангел, вот что уразумей, ты ведь не дурак. Без Григория мне нельзя. Если ты действительно не знаешь, где он, — мы вместе будем думать, где искать. Если знаешь и молчишь — всё равно вместе будем думать, только дольше. И больнее. Понял?

Я кивнул. Он вышел. Дверь за ним не заперли — только притворили. Ярик остался в сенях, возился, усаживаясь на ларец.

Я взял кружку. Чай был не крепкий, дешевый, так называемый «солдатский». Но горячий, больше от него ничего не требовалось. Кормить меня, кажется, не собирались. Да… «А в тюрьме сейчас ужин, макароны».

Как же князь то облажался? Или… жандармы, как тот ласковый теленок, взяли деньги у всех, кто давал, а «товар» отдали тому, кто первый за ним явился? Похоже, так оно и было.

Интересно, что второму скажут? Убёг Ангел или помер скоропостижно? От внезапного падения в темноте на заточенную ложку…

Впрочем, как господа синемундирники выкручиваться будут, не моя печаль, у них, поди, схемы отработаны. А мне свою задницу вытаскивать нужно.

Связывать меня не стали, и это была огромная удача. Второй удачей был этот дом, который я, так уж вышло, немного знал. Третьей удачей было то, что меня не избили, только пригрозили. Я не обольщался, эти — не уголовники, лупили бы не за сапоги, а за идею, с них бы сталось и наглухо уработать. Мотивация то серьезная: возможность вертеть время так и сяк, пока их «акция» не получится.

Минут пять поразмышлял над возможностью сдать им складень. Пусть лезут в участок, авось, на этот раз жандармы не оплошают, а возьмут их под белы рученьки. А если и нет — как упертые атеисты активируют предмет культа? Марсельезу над ним споют?

Идея была красивая… вот только назад я бы его уже никаким чудом не вернул.

Зимняя половина дома пахла иначе, чем та, где жили хозяева. Там — щами, дешевым табаком, влажной шубой у порога. Здесь — сыростью, пороховой гарью и еще чем-то неуловимым, от чего ныли зубы. Наверное, селитрой. Или тем самым «делом», которое бомбисты толкли в ступе по ночам, шепотом матерясь на промахнувшийся фитиль.

Мне отвели угол у глухой стены, за лежанкой, откуда было не видно окон, зато слышно каждый шаг в сенях. Лампу не дали — только огарок в жестяной плошке, да и тот я притушил, чтобы не маячить силуэтом. Сидел в темноте, слушал, как скребутся мыши в перегородке, и думал о том, что Никита Степанович, кажется, понятия не имеет, кто греется в его дровяном сарае.

Дверь скрипнула осторожно, не так, как ломились мужики с револьверами, а по-бабьи, с оглядкой. Я сначала даже не понял, кто, но зато уловил запах. Горячего хлеба, лука и еще чего-то. Потом увидел её.

Ванда стояла на пороге, держа перед собой миску, обернутую тряпицей. Лица не разобрать — свет со двора падал сзади, делая из неё черный силуэт в платке и тяжелой юбке.

— Ты чего не спишь? — спросила тихо. Не «выкала». С первой же ночи, как меня вытащили из подземелья, она перешла на «ты». Муж бы не одобрил, но муж в это время сидел в горнице и читал вслух псалтырь — по своему, по еноховскому, с ударениями не туда, где надо.

— Да вот, не заспалось, Ванда Никитишна, — ответил я, хотя знал, что отчества у неё нет, жена — так Ванда и всё. Но мне почему-то хотелось обозначить эту тонкую грань: она тут чужая, я чужой, а вместе мы — как две щепки в одном водовороте.

— Дурака не валяй, — она переступила порог, присела на корточки, поставила миску на край лавки. — Зови просто Вандой. А то услышит кто — спросят, чего это пришлый вдруг с чужой бабой вежливый стал.

Я усмехнулся про себя. Боялась. Но пришла и принесла еду. Потому что знала — меня не кормили. Какой бы тихой и забитой не была женщина, а мимо хозяйки в доме ничего не делалось, и знала она все, как бы не побольше мужчин. И пропустили ведь ее без слова. Впрочем, женщина… что она могла? Как оказалось, не так уж и мало.

— Ешь, — она подвинула миску ближе. — Пустые щи да каша с луком. Мясо он на мясоед велел приберечь. Гостям, говорит, Христовым.

— А я не Христов, — заметил я, нащупывая ложку. Металлическую, не деревянную. Рискованно. Хорошо, что не деревянную — с ней бы я много не навоевал.

Ванда помолчала, потом села прямо на земляной пол, поджав ноги, и сказала негромко:

— Знаю.