Кто вы, профессор Верещагин 2 - Татьяна Матуш

Князь взглянул на меня странно, пронзительно и отстраненно одновременно. Под высоченным лбом происходила какая-то работа и, я прямо шкурой чувствовал, что мысли его пошли не туда… по дорожке, от которой я пытался его увести.

— Так значит, это не наука? — спросил он, наконец.

— Почему? Наука, — усмехнулся я, — но не физика, наверное, в общепринятом смысле. Теософия или антропология.

— Вы меня запутали, господин Залесский, — признался князь, — этот ваш Рогавка, или как его… Он, по итогу…

— Был помилован и отпущен с богом на каторгу, — кивнул я, — во время совершения процедуры оборвалась веревка. Палач, если что, ее проверил. Ничто, так сказать, не предвещало.

— То есть надо было просто помолиться за него…

— Не «просто помолиться», а соблюдая условия. Главное — назвать правильное крестильное имя. Ну и вера. Искренняя вера и желание спасти.

— Вы с Григорием искренне желали спасти убийцу?

— Нами двигал искренний научный интерес, — усмехнулся я, — это тоже страсть, ваша светлость, и далеко не слабая. Если бы силу страсти можно было измерить в джоулях, то научный поиск затмил бы любовь. Хотя бы потому, что любовь это вспышка, а страсть к науке — газовая горелка. Ровное, чистое, высокотемпературное пламя.

— Любовь к отечеству?

— Сюда же, — согласился я, — если она искренна и истинна.

Князь задумался, ненадолго.

— Я могу увидеть этот ваш складень?

— Попробуйте. Если вам разрешили увидеть арестованного преступника, да еще и наедине… Кстати, никому не пришло в голову, что я могу тюкнуть вас по голове, взять этот замечательный шерстяной сюртук, набросить его на забор… отсюда вижу, что там в раствор вмазали бутылочные осколки, но толстая шерсть должна сработать.

— Зачем? — перебил меня князь, весьма не светски. Кажется, он очень удивился, — Вы спасли мне жизнь. Вам не нужно рисковать своей, вы и так выйдете отсюда в ближайшее время, я употребил все свое влияние, а его у меня более чем достаточно.

— Тогда зачем? — я обвел рукой двор, себя, князя, — Не проще было подождать?

— Время, — вздохнул князь, — оно уходит. До приезда Государя всего три недели, а запасного плана нет. Мы… все поставили на Механический Дзэн.

— Ваша ставка все еще может сыграть, — пожал плечами я, — поворот ручки работает, Ксения Андреевна это доказала.

— Ксения, — кивнул князь. И тут я понял, что совершил еще одну, и на этот раз непоправимую ошибку. — Она верит. Ее веры должно хватить…

— Ваша Светлость, — попробовал я, — Дзэн опасен. Как раз с точки зрения физики, лейденская банка такого размера может убить даже на расстоянии, если влажный воздух или подходящий пол.

— Мы все рискуем, — пожал плечами князь, — жизнь, молодой человек, сама по себе довольно рисковое мероприятие.

— А в конце так и вообще фатальное, — поддакнул я, сообразив, что решение этот человек принял. И пытаться его переубедить дело зряшнее.

— Ждите, — на прощание кивнул он, — за вами придут.

Я смотрел как он удаляется, походка была ровной, спокойной, вся спина выражала невозмутимость. Клясть себя последними словами было поздно. Черт! Я же знал, что он — фанатик. И своими руками подтолкнул к решению, которое погубит Ксению. Идиота кусок! Вот что мне стоило придержать язык? Поторопился.

* * *

Воздух здесь давно перестал быть воздухом. Он стал тяжелым, влажным саваном, который лип к легким и не желал выходить обратно. Где-то наверху, в мире живых, стояло знойное лето — с мухами, пылью и сенокосом, — но в этих катакомбах, вырубленных неизвестно когда и неизвестно кем, царила вечная, могильная зима.

Шестнадцать жандармов Первого департамента, лучшие сыскные силы губернии, превратились в стаю обезумевших от голода теней. Бомбисты, которых они преследовали, словно растворились в камне, заманив их в эту кишку.

Сначала был длинный переход по очень узкому тоннелю, по ощущениям, верст семь, а то и все десять. Пахло мерзко, но никто не жаловался, все были ребята подготовленные, обстрелянные, вовсе уж новичков зеленых в отделении не было.

Было зябко, но грела мысль, что кишка одна, и никуда господа революсионэры не денутся. Догнать бы… вот и бежали, на таких рысях, что почти и не мерзли. А потом земляная кишка закончилась и началось вот это, прости Господи души грешные, уежище крысиное. Ходы, отнорки, перемычки, схроны и на каждом шагу, оборони душу грешную Пресвятая Богородица с сын ее Иисус, кресты самодельные…

Главное, не понять было, можно ли на них крестное знамение класть, как положено. С одной стороны вполне по канону кресты, а с другой — вот что они тут, под землей, делают? Место креста где? На куполе церковном, в сини поднебесной, на груди православной, да у попа на брюхе. А больше нигде.

В конце концов от самодельных крестов стали шарахаться, и дошарахались до того, что совсем потеряли дорогу. Даже в ту жуткую кишку земляную.

— Ваше высокоблагородие, — голос унтера звучал как скрежет ржавого напильника. — У людей уже ни сил, ни надежды.

Штаб-ротмистр Борисов, когда-то статный офицер с чеканной выправкой, сейчас сидел, привалившись спиной к сырой стене. Шинель, предназначенная для летней непогоды, совершенно не держала холод, идущий снизу. Он не спал уже вторые сутки. Он думал о том, что география — дура, и что заблудиться можно не только в лесах, но и под землей, где нет ни севера, ни юга, а только бесконечное «вперед» и «назад».

— Воды мы нашли, — глухо сказал он. — И то Бог дал. А с едой… — он махнул рукой. Голод скручивал желудки так, что люди не могли разогнуться. В углах грота, освещенного парой умирающих керосиновых ламп (берегли фитили, как зеницу ока), люди лежали плашмя, пытаясь сохранить остатки тепла. Кто-то бредил. Кто-то тихо выл.

Началось отчаяние. Не паника — паника это шумно и быстро. Отчаяние приходило медленно, как тот самый холод. Оно садилось на плечи Борисову грузом ответственности за пятнадцать жизней, которые он, получается, завел под монастырь.

— Все, — прошептал один из молодых жандармов, сотник. — Конец нам, господа. Никто не найдет. Бродим уже второй круг. Я эту расщелину с корнем в четвертый раз вижу.

—