Кто вы, профессор Верещагин 2 - Татьяна Матуш

— Заступнице Усердная, Благоутробная Господа Мати, к Тебе прибегаю аз окаянный и паче всех человек грешнейший; вонми гласу моления моего и вопль мой и стенание услыши… о рабах Божих без вести сущих Николае, Афанасии, Петре, Василии…

В первый раз я так удивился что не сообразил. Но за молитвой Богородице последовало обращение к Николаю Чудотворцу о тех, кто сбился с дороги и пропал в пути, затем к святым Ксенофонту и Марии, и к Архангелу Гавриилу, с просьбой о помощи в скорейшем и чудесном нахождении потерявшихся людей. Имен было ровно семнадцать, все мужские, все крестильные. Никаких Сидоров, Тарасов и Сергеев — только Сергий, Исидор, Тарасий. Без фамилий, без должности, без статуса. Только крестильное имя… Бог знает своих.

Напутствие ротмистра и два рубля оказались волшебным средством. В здание старой тюрьмы в Коровниках я прошел как хорошо прогретый нож в кусок сливочного масла. Очень удачно штатного батюшки там как раз не было, уж несколько лет как.

Немолодой, кряжистый надзиратель шел впереди меня. Походка у него была слегка медвежья, таз отклячен, ноги чуть не успевали за телом и семенили, безбожно косолапя.

— А где ж отец Александр, — полюбопытствовал он, — обычно к мазурикам он сам приходит, за обязанность считает.

— В этот раз не смог, — коротко отозвался я. В рясе было неловко, от рыбьего клея подбородок немилосердно чесался. Чувствовал я себя как Дед Мороз на утреннике в детском садике.

— Дела наши грешные, — не то поддакнул, не то посетовал надзиратель, — зайти с вами, аль не надо? Оно понятно, таинство… А только мазурик-то не простой, убивец. Ну как на вас кинется, у него ж ничего святого за душой. Мы и то удивились, что батюшка пришел… Крест то на ем есть, на мазурике, когда мыли — видели.

— Этого достаточно, — сказал я, чтобы что-то сказать. Молчать было неудобно.

С дверью мужик ковырялся долго, минуту, а то и больше — замок был громозкий и тугой. А когда она, наконец, с противным лязгом открылась, мне не секунду стало не по себе. Представил, вот я сижу, жду казни, а ко мне заходит бородатый мужик в рясе. Что я сделаю? Да тюкну его по башке, сдерну облачение, оторву бороденку, присобачу на что угодно, хоть на мыло и сопли и попытаюсь выйти. Шанс? Еще какой. Я бы его не упустил.

Но надзиратель ждал, а от сопровождения я уже отказался. Ну что ж. Не наелся — не налижешься. И я перешагнул порог.

Дверь закрылась за мной.

Приговоренный сидел один в небольшой камере без света, кроме как из маленького окна. В сером арестантском халате и опорках. Увидев меня, он поднял голову, но встать не поторопился. Волосы были всколочены от сна, на лице проступила многодневная щетина, такая, что еще немного — и борода.

Лет ему было, навскидку, плюс-минус двадцать.

— Ну, здравствуй, Митько… А кем крестили тебя — помнишь?

— А тебе что за дело, пингвин императорский?

Ничоси… Сказать, что я удивился — не сказать ничего. Нет, сама аналогия была понятна: Черная ряса, которая кажется еще более черной на фоне серых стен. Белый плат (подризник) на нем — единственное светлое пятно… пингвин и есть. Но императорский?

— Откуда такие познания в зоологии, сын мой? — не выдержал я.

— От верблюда, — фыркнул Митько. — напутствовать будешь? В дорогу дальнюю?

— А ты нуждаешься?

— Не слишком. Господь твой всех моих тифом прибрал, и невесту не забыл… а мне отчего то на полгода целых амнистию выписал. Не знаешь, зачем?

— Знаю, — ответил я, присаживаясь на корточки, чтобы наши лица оказались на одном уровне. — Знаю, Митько. Затем, чтобы ты успел разглядеть вот что: Господь не забирает лишнего. Забрал всех твоих — не потому что забыл про тебя, а потому что готовил дорогу. Тиф косит без разбору, только на первый взгляд. А на второй — он как садовник: вырезает сухие ветки, чтобы ствол не погубить. Ты уцелел. Значит, ты — ствол.

Митько прищурился, но ничего не сказал.

— А невеста твоя, — продолжил я, — она умерла, когда вы уже обручены были? — он кивнул, — По закону церковному — вы муж и жена перед Богом. Не перед людьми, а перед Ним. Ты вдовец, Митько. А вдовцам, сам знаешь, прощается больше, чем холостым.

— Ты это мне, батюшка, к чему? — голос его дрогнул, но только на полтона.

— К тому, что полгода тебе дали не для того, чтобы ты сопли жевал и Бога проклинал. А чтобы ты успел пожалеть не себя, а тех, кого ногами вперед вынесли. Когда пожалеешь по-настоящему — может, и поймешь, зачем тебя время лишнее на этом свете держали. А не поймешь — ну что ж… — я выпрямился. — Не наелся — не налижешься.

Он долго молчал. Потом спросил тихо, почти без злости:

— А если я не хочу жалеть?

— Тогда ты уже мертвее, чем после петли. И заходить тогда ко мне незачем.

— Михаилом меня крестили. Архангелом. Меченосцем. Не для тюрьмы такое имя.

— Я помолюсь за тебя, раб божий Михаил, — сказал я, точно зная, что не вру. Молиться буду сам. Хотя у ротмистра и лучше выходит, душевнее, но… почему-то чувствую, что так правильно.

Дверь закрылась. Надзиратель вздохнул с облегчением. А я пошел вдоль серого коридора, чувствуя спиной этот взгляд — злой, молодой, живучий. Ничего, Митько. Деньги у кассы не ночуют. Выживешь. Куда ты денешься.

Исполнение должно было состояться ранним утром и священника не него не звали. Предполагалось, что накануне между нами уже произошло все, что нужно: исповедь, соборование.

У меня был рассвет. Один единственный рассвет. Ровно столько, сколько нужно и ни минутой больше. Не для того, чтобы спасти эту странную жизнь, а для того, чтобы подтвердить, или опровергнуть гипотезу.

Ночь я провел в состоянии между дремой и явью. То смотрел широко открытыми глазами в потолок с вычурной лепниной, в гостевой комнате особняка, то оказывался на какой-то снежной равнине, где Митько держал надо мной в полутьме горящую свечу, а я доставал из теплого снега большие пингвиньи яйца.

Это при том, что ни один