Кто вы, профессор Верещагин 2 - Татьяна Матуш

Под утро я забылся неожиданно крепко и проспал бы все на свете, но, заранее проинструктированная Дуня, сначала положила мне руку на плечо, потом попыталась растолкать. Потом сдернула одеяло и, наконец, прибегла к последнему средству — окатила водой из умывального таза.

Очнулся я мокрый и совершенно дезориентированный. За окном была глухая темнота, как в преисподней.

— Солнце вот-вот встанет, господин Ангел, — равнодушно ответила девушка на мой потерянный взгляд, — вы велели будить во что бы то ни стало, хоть кочергой колотить.

— Не понадобилось? Кочергой-то?

— Не понадобилось, барин. Достало и воды. Переодеться вам принесу, умыться, наверное, и не нужно уже, — с этими словами Дуня выплыла из комнаты, как шлюпка от борта фрегата.

К чему были эти морские ассоциации? Наверное оттого, что сидел я мокрый, как мышь. Ни дать, ни взять, жертва кораблекрушения.

Рука нащупала под подушкой складень.

Имя крестильное у меня было. Про плащ Богородицы все понятно… а раньше? Не о здравии же молиться. И не отходную читать.

С жандармами все было ясно, пропавшие — чтоб нашлись. А этот убийца к чему относится? Напутственный канон тут явно не годился, он готовил душу к мытарствам загробным… а мы с ротмистром все же надеялись, что мытарства у Митька будут вполне земными.

Глас от лица отходящего? Он призывал близких восплакать и молил о защите души в страшный час. Пожалуй, впишется. И «Владыко Господи Вседержителю…» — тут жесткого текста нет, обычно тот, кто молится просил Господа освободить душу и принять ее в мир со святыми — но ведь можно попросить и о другом.

Дай, Господи, время раскаяться. Замени мытарства загробные на мытарства земные. Молодой ведь совсем парень. Убийца? Так и я убийца. Правда, во поле брани, а там отнятые жизни по другому счету идут, но ведь были они. Не одна, и не две.

Господи, помилуй раба Михаила. Пресвятая Богородица, укрой его своим плащом.

Молился я не совсем по канону, но искренне. Если я угадал правильно, только это и имело значение.

Глава 19

Город засыпает, просыпаются революсионэры

Остро и вкусно пахло жареными пирогами с луком, а еще горелым железом от утюга, который грелся на загнетке и кислыми портянками от сапог в углу. За закрытыми ставнями небольшой лавки шумела улица, но здесь ее голоса: лай собак, скрип пролеток и крики мальчишек — были почти не слышны, от шума надежной стеной служили густые липы с крепко сплетенными ветвями.

Ярик во все глаза уставился на человека, сидевшего за столом. Босого, в грубой холщовой рубахе, подпоясанной плетёным шнурком, и широких штанах из серой рогожи. Маскарад был так себе, на троечку: кисти рук, крупные, но без мозолей, под ногтями не было черноты; на загорелом лице — короткая борода, тронутая ранней сединой, и спокойные, чуть насмешливые глаза за простыми очками в металлической оправе… за кого бы не пытался себя выдать этот немолодой мужчина, но любому мало-мальски наблюдательному человеку было ясно что тут отметился полный курс университета и как бы не опыт преподавания.

Слесарная или столярная мастерская тут и рядом не пробегала.

— Ярослав, ты насмотрелся, наконец?

Из полутьмы показалась еще одна личность, молчаливая женщина в сером, она поставила перед своим гостем миску с гречневой кашей и так же тихо исчезла, не слушая благодарности.

— Игорь Афанасьевич, — студент, наконец, справился с приступом почтения, — я думал, что придет кто-то… ну, кто нибудь… эээ… моего уровня.

— А тут я в рогоже, как икона в окладе. И что делать прикажешь? Ждать подходящие уши, или Ванду позвать, путь переводит?

— Простите, — Ярик мотнул головой, — растерялся чутка. Только тут не мудрено, Игорь Афанасьевич. Я вот сейчас сказать должен важное, а язык не поворачивается. Потому что вы меня разом в желтый дом направите, а я туда не хочу.

— А ты что, себя Александром Македонским мыслишь? — Игорь Афанасьевич усмехнулся, сдвинул очки на лоб и взялся за ложку. — И как, скоро пойдешь Индию воевать?

— Да нет, до Индии пока не дошло, — Ярик выдохнул и даже позволил себе слабую улыбку. А потом заговорил, подбирая слова, будто камни на россыпи:

— Вот недавно… в журнале «Вокруг света» попалась мне одна вещь. Англичанин, сэр Уэллс написал рассказ «Аргонавты времени». Отсылка, стало быть, к известному эпосу… Там про некий механизм, который… время назад вертел. Ну, знаете, как пластинку на патефоне — назад крутануть. Вы его часом не читали?

Гость отложил ложку. Помолчал. Потом снял очки, протер их о край рубахи и надел снова — медленно, внимательно, словно примерял не стекла, а выражение лица.

— Читал, — сказал он спокойно. — И даже знаю, что ты сейчас спросишь. Но сначала ответь мне, Ярослав: ты случайно не начитался этого до дырок в голове? Или у тебя есть резон, кроме журнального?

Ярик не отвел взгляда:

— Есть. Но вы, Игорь Афанасьевич, так серьезно спрашиваете… как будто у вас тоже есть резон. Кроме эээ… литературного.

Граве невежливо фыркнул:

— Экий ты дипломат. У тебя, часом, Гирс, Николай Карлович, уроки не брал?

Ярик невольно покраснел. Сравнения уязвило в самое сердце. Министр иностранных дел в газетах мелькал исправно и слыл образцом уклончивости. Он никогда не говорил ни «да», ни «нет», а только: «было бы преждевременно», «не располагаем достаточными основаниями», «позволим себе воздержаться». И любой читатель знал: если написано «господин Гирс заявил», то дальше последует что-то бесконечно вежливое и абсолютно ни о чём.

— Не пыхти, Ярик. Да, резон есть. Но сначала я хотел бы услышать твой. Обещаю, шутить не буду даже по-доброму. Буду серьезен, как пономарь на отпевании.

— Ну, если как на отпевании… — Ярослав зажмурился и выпалил, как в воду шагнул, — есть такая штука. Профессор Смородин и Аркашка Пустоволов сделали, того самого Трубецкого, люди. Порадовали угнетателя.

Хохота не последовало. А когда Ярик осторожно открыл глаза, сначала левый, а потом и правый, первое, что он увидел: необычно серьезное лицо гостя. И такое, характерно задумчивое.

Рассказ об испытаниях и о странном дне, когда Ярику не раз казалось, словно он уже шел этой дорогой и там его ловили, а однажды подстрелили насмерть. затянулся на час. Каша оказалась забыта. Совершенно незаслуженно, дух от нее шел изумительный, Ванда щедро сдобрила ее жареными шкварками. Язык проглотишь, если