Кто вы, профессор Верещагин 2 - Татьяна Матуш

— Катя, — крикнул я, натягивая куртку, — на меня не готовь…

— Куда ж вы опять, господин Залесский, и надолго ли, — хозяйка, появившаяся в дверях. поджала губы.

— В Париж, по делу, срочно, — отмотался я и прямо у дверей поймал извозчика. — Давай, приятель, шевелись, два счетчика плачу.

Удивительно, но он меня отлично понял. Там, где дело касается денег, все становятся на диво понятливыми.

Смородин оказался дома. В этот раз мне не пришлось бросать камушки в окно, меня провели к хозяину как только увидели.

Ротмистр не мигая смотрел в незажженный камин, мраморный, с чугунной топкой. Он был в том же затрапезном халате, но босиком и волосы закрывала сеточка… Видимо, после наших приключений я стал для Гриши в доску своим.

— Интересно, что мы такое сотворили? — спросил он, поворачиваясь ко мне. Глаза его были необыкновенно серьезны, — Ксения Андреевна, я так понял, в порядке?

— Видимо, да, — пожал плечами я, — оставил ее в усадьбе, раз шуму нет, значит, все обошлось.

— Хоть где-то хорошо, — в сердцах отозвался он.

— А… что не хорошо? — сообразил я.

— Борисов со всем отделением пропал. Как корова языком слизнула. Был штаб-ротмистр — и нет штаб-ротмистра. Шуваев сказал, не найдется — мне дела принимать.

Вид у него был вообще не праздничный.

На каминной полке все равно, что сами, возникли два бокала и пузатая бутылка с венгерским рислингом, мгновение — и натюрморт дополнила плоская тарелка с бутербродами, не маленькими, на один укус, а вполне нормальными, с паштетом и белой рыбой.

— Не так я хотел получить эту должность, — хмуро признался ротмистр, — да, интриговал, подсиживал, но… гибели я им не желал.

— Подожди, — растерялся я, — чего сразу гибели-то. Может, просто в лесу блуданули…

— Ты этот лес видел? Загулявший мужик, который вообще лыка не вяжет, пройдет как по ниточке: весь, прости Господи, ельник напросвет видать, как бабью гребенку. И, главное, искровый пусковик то князь забрал. Сразу забрал… и не отдаст, можно не просить. Я уже попробовал.

— Погоди, — твердо сказал я, не давая ротмистру соскочить в меланхолию. — Чует мой загривок, не придется тебе дела принимать. Еще поинтригуешь вволю, — я запустил руку в потайной карман и добыл, наконец, то, с чем примчался сюда так, словно за мной черти гнались.

Ему потребовалась ровно минута, чтобы въехать. Честное слово, я засекал по здоровенным напольным часам: не успела длинная стрелка передвинуться на деление, как он заулыбался… и выдал:

— Митько Рогавка. Разбойник, клейма негде ставить. С дружками решили армейский склад подломить и часового насмерть уработали. Государь милостив ко всяким отбросам, так бы поехал себе Митька на Сахалин… вот только парнишка-часовой губернатору нашему хоть и дальняя, но родня. Сам понимаешь, тут петля без шансов.

Прошение на Высочайшее имя разбойник, конечно, отправил… честь по чести помогли составить. Ждет ответа. Молится, сердешный. В этот вторник в аккурат положенные три недели истекают. Только не дождется он.

— Почему? — вот тут я по-настоящему удивился. Разбирая документы того времени, я всегда недоумевал, насколько неохотно приговаривали к смерти. За покушение на Императора и члена императорской семьи, за измену Родине, за убийство отца или матери… за убийство с целью сокрыть другое тяжкое преступление… ну еще за разбой на дорогах, с большой кровью — по совокупности. А больше, пожалуй, и ни за что. А царь приговоренных миловал в девяти случаях из десяти. Хотя, замена казни бессрочной каторгой, та еще милость, конечно. Но вот такой был кровавый режим в тюрьме народов. Как говориться, ни прибавить, ни отнять.

Смородин, не глядя, махнул бокал. Кажется, уже далеко не первый. Пьяным он не выглядел, соображал отлично. Но и трезвым точно не был, судя по тому, как из него сыпались тайны следствия. Как сухой горох из вспоротого мешка:

— А его, прошение это, кхе-кхе… утеряли по дороге. Сколько Алиса за это дело денег отвалила, нам бы с тобой до конца жизни хватило в Коктебеле отдыхать. Найдут, конечно. Только когда уже поздно будет. Для Митька поздно.

— Но не для нас, — сообразил я.

Глава 18

Кое что о молитвах

— Давно тут? — тихо спросил я у старика.

— Третий день, — ответил он, не поднимая глаз от хлебных чёток. — А ты, видать, с утра взят? К обеду как раз поспел.

Обед. Слово прозвучало почти издевательски. В горле пересохло, в животе урчало — из Дербичево меня привезли голодным, а в погребе не кормили, дали только чай, а Сойкина каша уже и забылась.

— Кормят тут? — спросил я.

Старик усмехнулся в седые усы:

— Кормят… Два раза. В полдень и ввечеру. А чего дадут — от начальника зависит.

— В смысле?

— А в том смысле, что кормовые деньги — шесть копеек с рыла на день, — он покосился на меня. — Только доходят до нас не все. Пристав сначала отстегнёт долю себе, потом надзирателю, потом повару… а нам — что останется.

Он покрутил в пальцах один хлебный шарик, бросил в рот и принялся жевать медленно, с наслаждением, будто это был не чёрствый мякиш, а бифштекс.

— Ты бы, парень, поел, пока есть, — сказал он. — Денег-то с собой сколько?

Я промолчал. Денег у меня не было. После встречи с жандармами, которых привел Михаил — не постеснялись ни близкого начальства, ни меня, ни друг-друга, ни старой церкви, крест от которой высился над тропой: обчистили как луковицу. И тут же поделили на четверых, вслух сетуя, что у мазурика с собой, вот ведь беда, ни грошика не было, ни единой медной монетки… так и в бумаги запишем, что бедный был шаромыжник, в чем и душа держалась.

Денег этих я больше не увижу, даже если выстелю жалобами путь от села и до самого стольного града Петербурга.

— Ладно, — старик понял без слов. — Не хочешь — не говори. Но учти: на баланду казённую сильно не надейся. Хлеб дают, это да. А в щах — ну, вода и вода. Капусту если найдешь — считай, повезло.

— А мясо? — спросил я.

Старик посмотрел на меня как на дурачка.

—