Кто вы, профессор Верещагин 2 - Татьяна Матуш

Не помню, кто из великих сказал, что искусство дипломатии состоит в том, чтобы послать оппонента далеко и надолго, но так, чтобы он предвкушал путешествие?

Жандарм приветливо кивнул мне, словно не на сутки определил, а подарил билеты в театр, в императорскую ложу: глаза были добрые-добрые. Мне почему-то сразу вспомнились славные индейцы из вестернов моей юности: «Прости, младший брат. Нам нужна твоя шкура…»

Вообще-то мне и самому она пока не наскучила. А в холодной, да со шпаной был ненулевой шанс словить заточенную ложку в бок, воспаление легких и бытовой сифилис… а то и туберкулез.

— Я вас больше не задерживаю, Ян Каземирович. Отдыхайте.

Пронзительно зазвонил звонок.

Интересно, если я сейчас рвану к окну и выбью стекло спиной — у меня есть шанс удрать дворами?

Глава 17

Я делаю открытие

Громко лязгнул засов. Тяжёлая дверь открылась внутрь, и меня толкнули в полутьму, отработанным, почти дружеским тычком меж лопаток — синяк точно останется!

Нас забило сразу. Запах стоял тяжелый, не пахло — воняло потом, махоркой, прелой соломой и, пардон, дерьмом — этот запашок шел от здоровенного ведра в углу.

Глаза привыкали медленно. Вдоль стен — в два, а где-то в три яруса темнели нары: доски, стёсанные телами до гладкости. На них сидели и лежали люди. В серых арестантских халатах, босые, кто в порванных сапогах, кто в опорках, кто свесив ноги, кто, наоборот, подтянув их чуть ли не к ушам. Несколько лиц повернулись ко мне.

Ближе всех был старик с седой щетиной, в рваной рубахе. Он сидел на нижних нарах и не спеша перебирал чётки из хлебных шариков. Взглянул без интереса и сразу отвел глаза.

Слева, у стены, два парня в замасленных фуфайках играли в «битку» — щелкали картами по полу. На секунду они прервались, окинули меня цепким воровским взглядом. Один, с оспинами на лице, спросил хрипло:

— Чего, братуха, по этапу или местный? — и, не дожидаясь ответа, уткнулся в карты.

В углу на верхних нарах кто-то кашлял — глухо, надрывно. Рядом с ним сидел здоровенный детина в кандалах, единственный в камере. Детина молчал и сверлил меня тяжёлым взглядом из-под насупленных бровей.

Никто не встал, не подошёл. Через минуту дверь за спиной закрыл надзиратель и я остался один на один с… скажем так, специфическим контингентом.

«Вписки» я не боялся, это была история про этапы и пересылки. А я угодил в «теплую», где держали тех. кто не буянил в камере. Всех вместе, независимо от статьи Уложения: уголовных арестантов, рецидивистов, убийц, конокрадов, бродяг, «неплательщики» податей… Скопом. Этот человеческий винегрет не мог быть опасным по определению: слишком много, слишком разные, слишком ненадолго. Волки не могли сбиться в стаю, а по одиночке предпочитали не щелкать зубами, чтобы не угодить в «холодную».

Послышался шёпот:

— Один идёт… без железа… подследственный, видать…

С верхних нар свесился патлатый мужик с опухшим лицом:

— Эй, студент? Или купеческий? Шмотки снимут на входе — по виду не понять. Ты кто по жизни?

Кто-то хмыкнул. Кто-то бросил: «Не трожь, дайте очухаться».

В камере снова стало тихо, слышно было только мерное посапывание десятка спящих. Я остался стоять посреди грязного дощатого пола, в небольшой растерянности, не представляя, куда сесть и с кем заговорить. Никто меня не встречал враждебно. И никто не встретил дружелюбно. Приняли как тяжёлую неизбежность — ещё одна жопа на этих нарах.

— Седай ко мне, подвинусь, — пригласил старик, и тем самым определил мое место в этой обезьяньей иерархии. Не слишком почетное — у дверей. Но и не позорное — под нарами. Серединка на половинку.

Меня это вполне устраивало. Долго я тут задерживаться не собирался.

Медников, конечно, волкодав… Как красиво он меня прищучил, я снимаю шляпу!

Все свои сюртуки я шил на заказ — ну не завелось здесь не то, что итальянских бутиков, а даже приличных маркетплейсов. Магазин готового платья был… секонд-хенд. То что уже ношено и брошено. Я не брезглив, но вши мне были без надобности.

Подвела меня привычка к комфорту. Точнее, я то искренне считал ее оперативной необходимостью. Как будешь сигать из окон козлом и выхватывать свой верный кольт, если подмышками режет? А резало, зараза! Крой этого времени был такой — узкий рукав, только клешне пролезть. Я чуть не прибил портного, пока объяснял как надо… ну и, естественно, обучать ВТОРОГО портного никакого желания не было, к тому же и пошел. На свою голову.

У меня и мысли не было, что мой сюртук как-то отличается от других, а оказалось — примета. И ревнивый жених по ней меня уверенно опознал. Еще и руки приметил, глазастый. У парней, да и у Сойки с этим делом было по пролетарски: ногти кое-как обстрижены, а где и обкусаны, черная кайма — хоть репу сажай. Даже Пианист рукомытием сильно не грешил, резонно полагая, что моется тот, кому лень чесаться.

Ленивых среди моей компании не водилось, все были трудяжками. Я их перевоспитывать не рвался, но и самому приобретать новые привычки было как-то не комильфо.

Подвели меня барские замашки.

Впрочем, падать духом было рано. Признательных показаний на себя я не дал, бить меня пока не стали, и я решил, что до этих пор буду помалкивать в тряпочку. А если смогу — и после.

…Интересно, как скоро подсуетиться князь, и меня отсюда выдернут? Ведь сообразит же он, не дурак. Должен понять, что незнакомый ему Ангел с недавних пор крепко держит над пропастью небытия и его, и Ксению… и бог знает кого еще.

Я подожду. Я терпеливый.

…В ту ночь мы с Мироном долго шли через лес, сначала довольно резво, потом как могли. Потом повалились на ближайшую сухую кочку и выключились, не взирая на комаров, и сновавших мимо гадюк.

А что гадюки — они тихие, не рычат, не лают, спать не мешают. Пусть себе снуют… Им два неподвижных тела тоже особо жизнь не портили. Так, в дружбе и согласии продремали мы до вечера, а потом снова помчались рысью, далеко обходя казачьи патрули и жандармские засеки.

Где-то в начале нашего марша я сдернул с головы надоевший чулок и утопил в болоте — от комарья он все равно не спасал,