Кто вы, профессор Верещагин 2 - Татьяна Матуш

— За что? — вскинулась княжна, — ведь бомбы то не было…

— За язык свой несдержанный. Сказал на допросе все, что думает — ну и получил все, что за такое причитается. Я пытался тихо его вытащить, да ничего не вышло. Шуваев удила закусил, как жеребец орловский. Впредь тебе, Стрекоза, наука: последствия своих решения просчитывай трижды, а не ленивая, так и пять раз. А уж если встряла, как Петр, — князь повернул голову и неожиданно так сверкнул глазами, что Ксения втянула голову в плечи, как черепаха, — тогда будь ласкова, помалкивай. Изобрази из себя античную статую, прекрасную и бессловесную, и дожидайся, пока твой папА тебя из беды выдернет.

— Так, ваша светлость, статуя-то эта, — сверкнула на него и Ксения, — она ж без рук осталась…

— Зато голова на месте.

Князь помолчал. И, наконец, озвучил то, что со вчерашнего дня носил в себе, не решаясь доверить никому.

— Дело в том, Ксюшенька, что у меня, совершенно точно, ДВА воспоминания о вчерашнем дне. И в одном я самым обычным образом прибыл по железной дороге, был встречен экипажем Алисы, приехал сюда и лег отдыхать, ибо устал, как породистая борзая.

— А во втором? — осторожно спросила дочь, нутром почуяв что за его грубоватыми шутками прячется нечто крайне странное.

— А во втором я погиб. Поезд сошел с рельсов. Я помню удар, помню как вагон повалился, я попытался удержаться за поручень… в шее что-то хрупнуло. И я проснулся в своей постели от боли в шее.

— Так, может, папА… тебе все это просто приснилось? Лег неудобно, шея затекла?

— Может и приснилось, — не стал спорить князь, — только первым делом, придя в управу, я отдал приказ проверить пути. И к пяти часам пополудни получил телеграф: на повороте на Демчино рельсы разобрали. Раскрутили все, что можно.

Посвященная Стрекоза смотрела на отца в ужасе. Ее била крупная дрожь. Пропущенное свидание мигом вылетело из головы.

— Господь всеблагой, — вырвалось у нее вдруг. Искренне, истово — как никогда до этого. Как ни бранила ее Татьяна Дмитриевна за недостаток усердия, а не в коня был корм. А сейчас вдруг само вышло.

— Сам? — поднял бровь князь, — не слишком ли это сильно для провинциального чиновника, пусть и княжьих кровей. И потом, Ксюшенька… сдается мне, Господь дела делает чище. Не оставляя людям сомнений, которые могли бы их смутить. Поверь моему опыту, ma chère enfant, если из дела торчат неприбранные хвосты, не ищи высшие силы. Тут поработали люди.

­­­­­­­­­­_______________________________________________________________

* mon pere — мой отец (фр). Тепло, но с оттенком благоговения.

** ma chère enfant — мое дорогое дитя (фр). просто ласково.

* * * Зинаида Ивановна Юсупова (урожденная Нарышкина) тайно вышла замуж за своего многолетнего возлюбленного, испанского графа де Шаво, который был младше её на 40 лет! Вот это я понимаю, неравный брак. А вы говорите — Пугачева…

Это была не единственная тайна. Еще в 1883 году, во времена Александра III, княгиня якобы выкупила из Шлиссельбургской крепости молодого народовольца, чтобы сделать его своим любовником, и спасла его от верной смерти. Доказательств нет, но слухи такие ходили долго.

А настоящей, тайной любовью всей её жизни был совсем другой человек. И близко не революционер, и не испанец. Еще в 1860-х годах у неё начался бурный роман с Великим князем Николаем Николаевичем Старшим. Именно от него она родила сына, которого вынуждена была выдать за ребенка от своего официального мужа. Первого мужа, понятно. Шаво был уже вторым.

В общем, дама была интересная, хоть роман с нее пиши.

У нас в семье долгое время хранился перстень с изумрудом, который якобы (доказательств этому никаких нет) подарил моей пра-какой-то бабке князь Юсупов, тот самый официальный муж. Дама служила в Мариинском театре. То есть муж и жена стоили друг друга.

Перстень этот в девяностые был продан за смешные тридцать тысяч уличному скупщику, чтобы похоронить бабушку.

Как сказал бы Воланд — причудливо тасуется колода…

Глава 16

Волчара

Возок неторопливо въехал в город, сивки зацокали копытами по булыжнику, а разговор смолк, словно его ножом срезали. Прикусить язык, когда колесо подкинет на камне, никому не хотелось.

Возок был закрытым, но безбожно щелястым, до меня доносились звуки улицы: дребезжание пролеток и стук подков, фырканье лошадей и звон бляшек. Бабы у лотков азартно покрикивали: «Пи-ирожки! Горячи!» Городовой у будки переругивался с извозчиком. Откуда-то слева донесся вопль: «Пади, раздавлю!».

Пахло цветущими липами и… лошадиным навозом. Солнце грело кучки, оставленные на дороге. Остро потянуло кислой капустой, похоже, проезжали мимо трактира, а потом в ноздри ударил узнаваемый запах козлятни.

Орали над водой чайки, склочно, словно матерились. А потом все это перекрыл колокольный звон. И что это была за удивительная музыка! Казалось, каждый звонарь знает свое место и партию и дергает за веревки своего сложного инструмента именно так как нужно, чтобы родилась гармония. Звон переливался, удары накладывались друг на друга, смешивались, а потом долго плыли над рекой. Время от времени голос подавал более редкий, басовитый удар большого колокола.

Я прислушался. Удары были редкими, с долгими паузами — не торопливый трезвон, а мерный, тягучий благовест. Три удара… пауза… снова три. Так созывают к обедне. Значит, не позднее девятого часа утра. А потом, после паузы, вступили малые колокола — коротко, дробно, точно пересмеивались. Это уже перезвон, «всякую скорбь отгоняющий». От церкви Николы Надеина — самой «голосистой» звонницы.

Они звучали очень отчетливо, совсем рядом…

Остаток вчерашнего дня и ночь я провел в каком-то подполе, не шучу, именно подполе, среди бочек с засоленной капустой. Желудок урчал и ультимативно требовал подломать бочку и натрескаться квашеной прелести, да еще небось, с брусникой, как солили в этих краях… Подавить бунт организма было сложно. Но я взял себя в руки и как-то сумел справиться. Изжога и дикий понос нужны мне были примерно как дырка в голове.

По утру, чуть ли не до солнца, меня грубо растолкали и вытащили на свет: окраина села тонула в тумане, у крыльца стояла запряженная серая пара. Кобыла косила на меня, словно хотела спросить: «Из-за тебя, что ли, болезный, пришлось нам просыпаться в ночь и напяливать всю эту муть?»

Перед лошадью было неудобно, но тут я имел железное алиби — решение принимал другой человек. А почему