Кто вы, профессор Верещагин 2 - Татьяна Матуш

Батюшку ни одного не удержали. Один помер не своей смертью, другой с казной проворовался, а третий — и вовсе сбег без оглядки. Говорят, как-то на мельницу шёл, а очухался в шинке, без гроша, портки наизнанку и пьяный. После того жизни ему не стало, он и сбег.

Борисов молчал, и мужик, осмелев, заговорил тише, доверительней:

— Дороги там, вашескородие, путают. Свои, местные — и те круг плутают. Идешь вроде за делом, а приходишь — сам не знаешь куда. А проспишься — ни хрена не помнишь. Бесы, одно слово. Чистые бесы. Так что, господин начальник, коли обыскивать — обыскивай часовню. А на деревню зря не лютуй. Там тебе ни склада, ни лада, ни того, чего ты ищешь.

Он надел картуз, поклонился и отступил на шаг, давая понять, что больше не скажет ничего. Только рукой махнул на рыжую псину, чтобы та не лезла под ноги жандармам.

Глава 15

Арест

Бриолин вышел боком. Нельзя быть одновременно и умным, и красивым, где-то обязательно осечка выйдет. Но такого эпичного провала я не ждал. Надо глянуть в зеркало, может, я случайно в писаного красавца превратился, а тои, чем черт не шутит, в секс-символ?

…Ожидание мое закончилось совсем не так, как я планировал.

На тропе, огибающей край поля появился мужчина. По виду — самый обычный охотник: норфолкская куртка мышиного цвета, расстегнутая у шеи, галифе, заправленные в высокие кожаные краги и шляпа-федора с полями как бы намекали… Ружье, серьезную тяжелую двустволку, он нес на правом плече, стволами вниз, придерживая рукой за шейку приклада.

Я и не подумал дернуться, мало ли, сельский помещик решил добыть зайца к ужину… грыз себе травинку, и беды не ждал. Только ноги подобрал, когда охотник почти поравнялся со мной и тень его шляпы легла мне на колени.

Вежливость пропала зря. Охотник остановился напротив, нависая надо мной как молодой медведь. Сидя на земле трудно объективно оценить рост стоящего, но два метра в нем точно было. И весу под сто кило, причем не дурного жира.

Я поднял голову.

Охотник небрежным жестом коснулся полей шляпы, обозначив приветствие. Я отзеркалил его жест, чуть приподняв котелок.

— Ксения Андреевна просила меня быть здесь вместо нее. Она вас побаивается и правильно делает. Так о чем вы хотели просить княжну Трубецкую?

Я проглотил хохму: «Выйти за меня замуж и родить мне шестерых детей», еще пристрелит раньше, чем поймет юмор. А вместо этого спросил:

— С кем имею честь беседовать?

— Честь? — под шляпой хмыкнули, — серьезно?

— Шучу, — вздохнул я и медленно, осторожно поднялся.

Я узнал этого человека. Недооценивать его было большой ошибкой, в своем клубе с двадцати шагов он попадал в карту, поставленную ребром. Из пистолета. А, значит, с хорошим ружьем карту можно было смело относить шагов на сорок.

А ружье было не просто хорошим — отличным: стволы длиной сантиметров семьдесят с хвостом, сталь играла на солнце сложным узором, ее много раз сворачивали и проковывали. Лакированная ложа из светлого ореха, рукав приклада в форме пистолетной рукоятки, а, главное — длинный, чуть изогнутый рычаг снизу, перед спусковой скобой. Чтобы зарядить ружье, нужно просто потянуть этот рычаг вниз, и стволы сами откинутся вниз на шарнире, у хорошего стрелка процесс перезарядки занимал три — пять секунд.

Если и была мысль метнуться в кусты, она тут же умерла. Из Лефорше этот тип положит меня носом в траву даже если ему глаза завязать. На звук попадет.

— Доброго дня, Михаил Алексеевич, — вздохнул я, — приятно познакомиться лично. Но отчего же ее светлость просила именно вас?

— Не ваше дело, господин Ангел или как вас там… но отвечу — я ее жених. Достаточно?

Бакенбарды были пока на месте и шли ему больше, чем гладко выбритое лицо. Придавали аристократичности. Так то ее было чайной ложкой не зачерпнуть и понятно почему. Мать, Анна Воронихина, дочь купца-милионщика, отличная партия для разорившегося графа — дела Толю поправила, а вот породу попортила. Хотя как посмотреть. Вон какой бугай вымахал, а с лица не воду пить.

— Совет да любовь.

Про жениха в дневнике не было ни строчки. Точно не было, я бы такого не пропустил. Ксения подробно записывала все, что касалось «Триконы», свои мысли о будущем России, завиральные теории Смородина… Все что волновало ее пытливый ум. Жених в эту категорию не входил… Вот с чего я так обрадовался, кто скажет?

— И что просила передать Ксения Андреевна? — сощурился я.

— Для вас, господин Ангел, ее светлость, княжна Трубецкая и никак иначе, — голос графа лязгнул ружейным затвором, — передать просила, чтобы глаза бесстыжие так высоко не задирали и эксперименты в эпистолярном жанре оставили. Вам понятно?

— Вполне, — кивнул я. А что еще я хотел от него услышать?

— Ну а раз понятно, то развернулись спиной и бодрым шагом вон до тех березок. Там вас примет конвой. Вечером поговорим более предметно.

— О чем? — хмуро поинтересовался я.

— О, тем у нас с вами для разговора набирается изрядно, — усмехнулся граф, — ваше выступление на вечере у Алисы, Земельный банк, связь с бомбистами. Разговор выйдет содержательный, лет на десять как раз. Поговорим — и пойдете по этапу, с божьей помощью. А если на каторге писательский зуд нападет снова, даю добрый совет — адресуйте свои эпистолы не барышням, а прямиком государю Императору. И начинайте словами: «Прошу помиловать…»

Березки — два тонких деревца, росли в аккурат на краю поляны, и сейчас рядом с ними маячили четверо обмундированных жандармов. На мой взгляд, многовато, но, кажется, я недооценил свою популярность.

Нельзя было здесь оставаться после «дела» на приеме у губернаторши. Правы были ребята, когда отговаривали меня в четыре голоса. Точнее, в три — Сойка молчала, но смотрела так, словно уже похоронила и на могилке плакала.

Но время, клятое время уходило стремительно. До дня Х оставалось меньше месяца, у меня для Ксении была куча новостей, одна другой горячее, я решил рискнуть.

И проиграл.

…Можно было попытаться нырнуть в колючий ежевичник и уйти лесом. Я даже прикинул траекторию: резкий рывок вправо, перекат, и меня уже не видно за стеной шипов и лопухов. Потом ползком, согнувшись в три погибели, до овражка, а там и чащоба начинается. Шанс?

Михаил Алексеевич стоял в трёх шагах, и ружье он так