Кто вы, профессор Верещагин 2 - Татьяна Матуш

моим внутренним часам шел третий час. Июльский воздух, настоянный за день на травах и прели, к утру выстыл до того редкого, прозрачного холода, когда каждый звук слышен за версту, а луна не столько светит, сколько серебрит — кладет на всё беловатый, неживой налет.

Девчонки, вытащенные из колодца приспособлением: петля альпинистская, спасательная, поглядывали вокруг, ошеломленные и слегка дезориентированные. Но молчали.

Я украдкой прижал ладонь к внутреннему карману, где лежал припрятанный складень. Вещь была явно непростая — отнестись к ней требовалось со всей серьезностью, но позже. Не сейчас. Не при всех.

Над нами, на самой вершине холма, чернела на фоне светлого неба небольшая часовенка, срубленная из толстых бревен, с луковичной главкой, под которой ещё держалось какое-то тепло от дневного солнца. Паперть её глядела прямо на восток, на реку.

Отсюда, с середины холма, вся деревня была как на ладони, но словно вывернутая наизнанку ночью. Десятка полтора изб рассыпались по склону к воде. Крыши их — тёсовые, почерневшие, местами замшелые — блестели под луной, точно рыбья чешуя. Ни единого огонька. Спали крепко, тем сном, который бывает только в страдную пору, когда от зари до зари — покос, вывозка навоза заготовка дров, и мужик валится с ног. Спали с сеном в головах, приоткрыв подпольные отдушины, чтобы изба дышала.

Где-то внизу, в зарослях ольхи у самой воды, река изгибалась тугим коленом — в этом месте она не шумела, только чуть посапывала на перекате, да иногда глухо хлюпал крупный голавль. Серебряная лента, след от луны, лежала на стремнине, шевелилась, дрожала. Противоположный берег тонул в березовом лесу — деревья росли редко и на диво, как в парке, стволы белели при луне, а между ними чернели прогалы, словно кто-то простынёй принакрыл поляну и прожёг в ней дыры.

И всё это — часовенка, избы, река, лес — было немытое, тихое, до того мирное, что даже дышать громко казалось кощунством.

Мария сразу и уверенно свернула на задворки.

— Собаки, господин Ангел, — сказала она едва слышно. — Вы, главное, не бойтесь, они страх нутром чуют — тогда рычат. Вы думайте про свое, а про них не думайте.

Вниз по течению, за березняком угадывалась темная масса сада и выше — двухэтажный дом с мезонином, а рядом флигель. До него было с полверсты, и нам, мокрым и усталым, предстояло их пройти так, чтобы не разбудить ни один чуткий нос, иначе все насмарку.

— Обходить будем, — прошептала Маша, — с той стороны, от гумна. Там псарня, но цепные псы к чужим привычные — работники ходят. Главное — к забору не подходить.

Мартын перекрестился мелко, привычно, и ступил в росную траву, которая под ногами не хрустела, а мягко спадала, как пух.

Луна висела над самым лесом, огромная, бледная, словно только что вынутая из реки. Начало свежеть по-утреннему. До рассвета оставалось часа три, не больше. Мы спускались с холма, не зная, что успели в последнюю секунду, и окно возможностей, точнее, небольшая форточка, которую судьба приоткрыла для нас на эту более чем странную ночь, уже почти захлопнулось.

Время вышло.

Иногда оно беспощадно, не смотря на все свои фокусы гибкости и лояльности к балбесам, влюбленным, пьяным. героям и прочим неадекватам.

К усадьбе мы подошли со стороны леса, не к парадным резным воротам, Мария вывела нашу компанию в аккурат к черной калитке. Еще метров за тридцать я расслышал тихую «песню» оранжереи, звон стекла в рамах от ветра с реки. И чем ближе, тем она становилась отчетливее.

— Спать не мешает? — тихо, даже не в половину, а в одну восьмую голоса спросил я у Маши. Девушка пожала плечами и спокойно ответила:

— Да как-то привыкли мы… Поначалу, как только приехали, так сильно изводило… а потом уже и просыпаться перестали. Что комар над ухом нудит, что этот фонарь звенит, все едино.

— И что, никто не просыпается?

— Да откуда же мне знать, господин Ангел. При мне никто не жаловался, так ведь и я никому не жаловалась. Но, думается, все уж обвыклись.

…Кроме собак. Слух в семнадцать раз острее человеческого диктовал свои законы бытия. Никто не сможет спать, если над ухом повесить церковный колокол и время от времени звонить. К счастью для псов, им хватало чуткой дрёмы.

— Мартын, — скомандовал я, — барышню на коня подсаживал? Вот сейчас делаешь так же, меня на ту сторону забрасываешь, потом помогаешь ее светлости, я ее тут приму. Следом — Мария Гавриловна.

Солдат без слова шагнул к забору, сложил свои огромные, похожие на лопаты, ладони и слегка наклонился. Я поставил ногу, подгадал момент очередного «пиииууу», оттолкнулся, Мартын идеально поддал ускорения: мной словно выстрелили из той штуки, в которую заряжают тарелки для стрельбы…

Такой тарелкой я себя и почувствовал — кувырнулся в воздухе, гася ускорение, приземлился на мягкую, но влажную от росы траву и тут же присел. Стеклянные рамы над головой тихо оплакивали свою стеклянную жизнь.

Похоже, псы меня пока не слышали.

— Давай, — одними губами скомандовал я в сторону забора.

Мартын слышать меня не мог, но понял без слов и в в два счёта водрузил ее сиятельство наверх, на широкий, плашмя лежащий горбыль. Девушка замешкалась на секунду, вцепившись в неровные края досок. Было отчетливо видно, как побелели костяшки её пальцев.

— Прыгайте, Ксения. Я поймаю.

Она посмотрела вниз. В мужском сюртуке, перетянутая поверх ремнем, Ксения казалась мальчишкой — сорванцом, охотником до чужих яблок. Слишком широкие плечи пиджака падали на хрупкие девичьи ключицы, рукава были нелепо закатаны в три оборота. Но глаза — даже в темноте я различил их испуганный, решительный блеск.

— Лови, Ангел, — выдохнула она и отпустила руки.

Я шагнул, принимая княжну на согнутые локти, на все кости, какие есть. Ксения влетела с глухим, сдавленным «уф», сбивая мне дыхание, но я удержал. Сюртук пахнул полынью и чем-то чужим, мужским. Она обхватила мою шею, и я на секунду замер, чувствуя, как часто бьется её сердце прямо через грубую ткань.

— Цела? — спросил я тихо, не разжимая рук.

— Кажется, да, — прошептала она куда-то в моё плечо.

Я поставил её на землю, и Ксения тут же отошла на шаг, поправляя съехавший сюртук. Я заметил, как она судорожно, по-мальчишечьи, сунула руки в карманы — видимо, чтобы не тряслись.

А через забор уже лезла Мария — куда более ловко, по-кошачьи,