Кто вы, профессор Верещагин 2 - Татьяна Матуш

— За выдающиеся личные данные, — шепнула память голосом Белки из старого мультика.

Глава 13

Ошибка Мартына

Я вздохнул, сунул лопатку обратно в чехол и первым полез в проём. Доски скрипели под моими плечами, но держали — спасибо поповской дотошности или тому мастеру, что ладил этот лаз. Ксения нырнула следом, я слышал её ровное дыхание у себя за спиной. За ней, кряхтя и чертыхаясь, втиснулся Мартын. Маша замыкала шествие, то и дело ойкая, но не жалуясь.

Лаз был тесным, как удавка. Я полз на четвереньках, то и дело задевая макушкой неровный потолок из грубо стёсанных плах. Воздух был на удивление сухим, пыль пощипывала в носу, хотелось чихнуть. Не было ни плесени, ни гнили, ни мышиного помета: только запах старого дерева, смолы и ещё чего-то неуловимого, что я так и не смог опознать.

— Господин Ангел, — шепнула Ксения мне в спину, — вы уверены, что это безопасно?

Вот ведь вопрос? Сказать ей, что со всеми этими пространственно-временными аномалиями я потерял уверенность даже в том, что доживу до завтрака… или не стоит?

— Ваша светлость, — ответил я так же тихо, — пока потолок не рушится, пол не проваливается, и я не слышу ни скрежета, ни шагов. Это уже три повода для осторожного оптимизма.

На этот раз ход оказался коротким. Метров через десять — пятнадцать я почувствовал сырость. Не тот промозглый, гнилой холод, что бывает в подвалах, а чистую свежесть, которая показывает — рядом вода, и не просто вода, а хорошая, питьевая. Грунтовые воды? Это не очень хорошо для землепроходцев, но если за два века тут ничего не рухнуло, может, еще полчаса простоит?

Воздух стал тяжелее.

Я двинулся дальше, но уже осторожнее, ощупывая каждый сантиметр. Лаз начал расширяться — я смог наконец выпрямить спину, не рискуя свернуть себе шею. А затем луч моего фонаря упёрся во что-то тёмное, плотное. В створку.

Две доски, сбитые крест-накрест, обшитые по краям железными полосами, проржавевшими, но всё ещё крепкими закрывали выход из лаза.

— Толкать или тянуть? — спросил я вслух, протянул руку и легонько нажал на створку. И, конечно, ничего не случилось… Кто бы сомневался.

— Дамы и господа, извольте отойти назад на пять шагов, — скомандовал я, внутренне готовый удира… грамотно отступить, если вдруг стенка и часть потолка решат прилечь. И налег всей силой, сколько там ее осталось после этих ненормальных суток. С трудом, с протяжным, жалобным скрипом створка подалась наружу.

— Логично, — заключил я.

Ксения тактично промолчала и я записал ей десять очков уважения: герой-спасатель, который болтает сам с собой… ну, такое.

Распахнув створку пошире, я высунул фонарь в открывшееся пространство…

Колодец. Вернее — сруб. Квадратный, из толстых, потемневших от времени брёвен, плотно пригнанных друг к другу. Стены уходили вниз, насколько хватало света, теряясь в черноте. Внизу, метрах в трёх-четырёх, чернела вода. Не просто чёрная — а чернильная, плотная, маслянистая. Она не шелохнулась, не отразила луч фонаря. Просто лежала там, как зеркало, в которое страшно смотреть. Чёрное зеркало.

На самом верху, там, где сруб заканчивался и начиналось небо, мерцали звёзды. Мелкие, рассыпчатые, словно кто-то просеял муку через редкое сито. Они не мигали, а смотрели — холодно, равнодушно, как и подобает вещам, которые существуют дольше любого сруба и любой воды.

Тишина стояла такая, что уши закладывало. Только сырость — она уже не просто висела в воздухе, она заползала под одежду, липла к коже, заставляла воротник рубахи казаться мокрой тряпкой. Я поёжился, но не от холода. От того, что понял: мы в мышеловке.

— Господи, — выдохнула Маша у меня из-за спины, — да тут утопиться — раз плюнуть.

— Вот именно, — тихо сказал я. — Поэтому никто не плюёт.

Осторожно, чтобы не дай бог, не уронить в воду, я поднял фонарь и осмотрел стены сруба, ожидая найти простую и логичную вещь: Когда-то, видимо, грубо выбранные в брёвнах пазы, в которые вставляли дубовые колышки. Не зря же они там хранились, и не просто так, заботливо прибранные в мешочек.

Но ждал меня большой и светлый облом: время и влажность сделали своё дело: те пазы, которые я видел и мог пощупать пальцами, разлохматились, дерево превратилось в труху и так, прямо под пальцами ломалось и отходило кусками. Бревна сгнили…

Ничего удивительного, за два то века, да в воде.

Я задрал голову — вверху сруб показался светлее и новее… Так и оказалось, его подновляли и совсем недавно. Вот только ничего, похожего на пазы, я не увидел. Правильно, так-то. На кой черт честному и законопослушному крестьянину тайные лестницы и схроны?

Ксения подалась вперед, и я уступил ей место.

— Дна не видно, — шепнула она, — интересно, насколько тут глубоко?

— Может с головой, а может, и по колено — пожал я плечами. — В темноте не разберешь. Мне и то, и другое не нравится одинаково.

— У нас же есть колышки, — напомнила княжна. — Те самые, дубовые. Мы их взяли.

— Есть, — кивнул я. — Но взгляните, ваша светлость. Кажется, про эту лестницу давно забыли. Ксения прикусила губу.

— Значит, тупик?

— Нет, — я покачал головой. — Значит, мы ищем другой способ.

Я сел на корточки, положил фонарь на пол, чтобы свет рассеивался, и уставился на чёрную воду. Она не шевелилась. Не пахла. Просто ждала.

— Ну что, ваша светлость, — сказал я, не оборачиваясь, — вы хотели приключений?

Я не увидел в полутьме, а кожей почувствовал, как она улыбнулась — той самой, хищной, азартной улыбкой, которая делала её не просто княжной из хорошей семьи, а кем-то гораздо более опасным.

— Всегда хотела, господин Ангел, — тихо сказала она. — Только не говорите никому.

— Мечты сбываются, — фыркнул я.

…И тут, из этой огромной, звёздной дали, донёсся звук. Лай. Одинокий, надрывный, какой-то совершенно неавторитетный — словно деревенский кобыздох решил напомнить миру о своём существовании. Ни одна шавка во всей округе его не поддержала. Даже шавки понимают, когда не стоит голосить без толку.

На меня навалилась усталость. Не физическая — та была где-то на втором плане, — а та, глубокая, выматывающая, когда не хочется ничего. Совсем ничего. Я не хотел лезть наверх.