Кто вы, профессор Верещагин 2 - Татьяна Матуш

Мартыном синхронно обернулись. Из темноты, за пределами круга, очерченного тусклой плошкой, на нас смотрели серебряные глаза княжны. Голос ее был немного хриплый от короткого сна в холоде… мое сердце сжалось, перебирая бронхит, трахеит, пневмонию… горячая ванна, как можно скорее и мед.

— Матушка, Ксения Андревна… — начал, было, солдат, но девушка остановила его одним властным взглядом. Тряхнула головой и привычным движением собрала волосы.

— Как так получилось, — требовательно спросила она, — я правильно услышала, вы говорите что отсюда нет выхода. Но… как Вы попали сюда, чтобы выйти в сторожке, господин Ангел? Не с небес же благодатных сверзились прямо под землю?

Я невольно улыбнулся. Слова княжны сочились ядом сарказма, но страха не было. Я шагнул и присел перед ней. На корточки.

— Знаете ли вы, ваша светлость, как разъезжаются меж собой составы на железной дороге? — спросил я, глядя ей прямо в глаза. — Представьте себе два рельсовых пути, которые идут рядом, а потом в какой-то точке сходятся в один. Чтобы поезд с одного пути не врезался в поезд с другого, нужна стрелка. Это такие две подвижные металлические пластины — перья. Когда они прижаты к левому рельсу, состав катит направо. А когда перекинуты вправо — уходит налево. Всё просто: стрелочник поворачивает рычаг, перья сдвигаются — и поезд плавно переходит с одного пути на другой. Никакой магии. Только сталь и человеческая рука.

Я выдержал паузу и тихо добавил:

— Так и мы… Я не падал с небес, княжна. Мы с господином Смородиным пришли со стороны монастыря, обычным земным образом, ногами. И вывести вас я хотел тем же путем. Там ждет Сашка с коляской… Но, похоже, не дождется. Пока мы воевали с жандармами, кто-то перевёл стрелку. И путь скрылся. А выхода отсюда и правда нет — для того, кто не знает, какую именно стрелку нужно перевести.

Девушка смотрела на меня пристально, не как на шарлатана или опасного безумца, а как механик на музыкальную шкатулку, которая вместо заложенного в нее вальса вдруг заиграла Камаринского.

— Хотите сказать, в нашу ничтожную земную задумку вмешался сам Творец? Или… его оппонент. Не слишком ли мелко для таких сил.

Я задумался, подбирая слова, чтобы объяснить то, что и сам пока понимал смутно, на уровне интуиции. Почему «работал» уродливый и ни на что, кроме дешевого театра, не годный Механический Дзен, почему ручка дурацкой, на коленке сляпанной шарманки раз за разом делала невозможное, поворачивая время. Как мы с Алехиным умудрились заблудиться, а потом выйти и, наконец, куда подевался чертов шкуродер со спертым воздухом и реальным выходом наружу, а вместо него возникла эта мышеловка.

— Монастыри, ваша светлость, строят обычно не как попало, а именно там, где нужно. Как замки в Европе… Не зря же слова зАмок и замОк так схожи. Это не случайность, а замысел — еще одно схожее звучанием слово… Вслушайтесь, и вам откроется то же, что открылось мне.

— Монастырь был построен, чтобы запереть нечто важное?

— Нечто опасное, ваша светлость. То, чему не стоило попадать в случайные неумелые, но дерзкие и деятельные руки. Его построили над Черным озером, дарующим либо забвение, либо память, либо…

— Исчезновение, — шепотом подхватила княжна, — полное и отовсюду. Я слыхала об этом, но считала сказками.

— Увы, Ксения Андреевна, если это и сказка, то лишь в том смысле, который вкладывали в слово двести лет назад — абсолютно точный и правдивый рассказ.

Девушка выпрямилась. Ее губы сжались в суровую ниточку.

— То есть, вы пытаетесь сказать… что тут, в нашем тихом уездном городе, исполнялась воля Творца, а мы грубо вмешались в нее и ныне несем наказание, суровое, но справедливое?

— Не так фатально, Ксения Андреевна. Я хочу сказать, что здесь работает некий природный механизм, — продолжил я, всё ещё глядя княжне в глаза. — И, возможно, не единственный из уцелевших.

Она чуть приподняла бровь, но промолчала. Я выпрямился, отошёл на шаг и заложил руки за спину — так мне всегда легче думалось вслух.

— Вы когда-нибудь задумывались, Ксения Андреевна, почему Господь, будучи всеведущим, создал мир через долгие и мучительные эпохи? Почему не одним щелчком, а чередой проб, ошибок, вымираний и рождений новых видов? Богословы скажут — для того, чтобы явить Своё величие в развитии. Но я, грешный человек, вижу иное. Господь не ошибается, это истина. Однако эволюция… эволюция — это эксперимент. И суть любого эксперимента в том, что его можно повторить несколько раз, пока результат не удовлетворит Демиурга.

Княжна нахмурилась, но не перебила.

— А для этого, ваша светлость, нужны механизмы. Не фитильки и не шарманки, а настоящие — вшитые в саму ткань бытия. Без них появление разума было бы лишь адской случайностью, а не промыслом. Поэтому такие механизмы были. Обязаны были быть. Но потом… потом их создатель, не желая, чтобы шаловливые человеческие ручки перещёлкивали рычаги мироздания как спицы в вязании, решил эти рычаги убрать. Спрятать. Замуровать.

— Как Черное озеро, — тихо сказала княжна.

— Именно. Только озеро — это игрушка по сравнению с теми узлами, что я имею в виду. Проблема в том, Ксения Андреевна, что сами механизмы демонтировать до конца не удалось. Возможно, они были слишком важной частью системы. Возможно, задача оказалась слишком сложна даже для Того, Кто сказал: «Да будет свет». — Я усмехнулся. — В итоге сняли лишь управляющий контур. Верхний слой. Штурвал убрали, а двигатель оставили. Законсервировали, как паровоз в тупике. Без ключа он не заведётся. И слава Богу.

В темноте за кругом света что-то скрипнуло. Я вздрогнул, но не подал виду.

— А теперь представьте, — сказал я, понизив голос, — что нашелся в некой деревне безвестный священник. Не архиерей, не святой старец — обычный батюшка, каких сотни. Но в нём есть одно: небывалая Вера. Такая, от которой камни плачут, а воздух звенит. Помните, как в Писании сказано: «…если вера ваша будет хотя бы с зерно горчичное, и вы скажете этой горе: „Передвинься отсюда туда!“ — она передвинется, и не будет ничего для вас невозможного»? — Ксения кивнула, коротко и понятливо, — И в руках у этого священника — примитивная вещица, складень, который случайно оказался тем самым ключом, пусть грубым, кустарным, но подходящим к замку законсервированного механизма. Священник молится. Не просто шепчет заученное — он вкладывает в молитву всего себя, до последней жилки. Это