Кто вы, профессор Верещагин 2 - Татьяна Матуш

Борисов кивнул, не оборачиваясь. Он смотрел на Можаева. Тот лежал с закрытыми глазами, но был в сознании — веки подрагивали, пальцы руки, свисавшей с лавки, чуть шевелились. Слышал все, собачий сын.

— Господин хороший, — Борисов подошёл к лавке, сел на табурет, поставил локти на колени. — Вы человек неглупый. Я это вижу. И я не собираюсь угрожать пытками или обещать вам золотые горы. Вам не повезло, рана у вас плохая. Но если отсюда быстро попадете в больницу, вам сделают перевязку и дадут лауданум, будете жить и, возможно, даже, здравствовать. Съездите в ссылку, куда-нибудь в Тифлис, для поправки здоровья. Через три года вернетесь и продолжите портить мне кровь. Как по мне — отличная перспектива… Но ведь может и по-другому выйти. Я сейчас… просто забуду о том что, вы ранены. Мало ли: бессонная ночь, там, похмелье. Ну или просто я такой кровавый сатрап, душитель прав и свобод, для кого живые люди — мясо. Бросят вас на телегу, до города растрясут, потом ночь в каталажке под шарами… Там ори не ори, никто за доктором не побежит. Глядишь, к утру преставитесь. А через три дня и закопают.

— Чего нужно? — проскрипел Можаев. Рана ныла и дергала, дышать было трудно, и перспектива безымянной могилки через три дня казалась куда вернее, чем солнечный Тифлис.

— Мне нужен ответ на один вопрос: где барышня Трубецкая?

Можаев молчал. Долго. Потом открыл глаза, посмотрел на Борисова с ленцой, почти с брезгливостью.

— Дайте подумать… Гуляет в садике под луной с томиком стихов Беранже.

— Шутите? — Борисов усмехнулся. — Это хорошо. Говорят, кто шутит, тот выживет. Вы хотите жить, господин Можаев, или вам всё равно?

— Да как сказать… Простудиться на ваших похоронах было бы довольно заманчиво, господин штаб-ротмистр.

— Я могу обеспечить вам эту возможность, — Борисов остался невозмутим и самую малость ехиден, — И знаете что? От вас не потребуется вообще ничего. Даже потери чести, достоинства, предательства товарищей по борьбе… Ничего.

— Неужели?

— Сейчас мои люди выйдут покурить и оправиться. А вы… скажем, рана воспалилась, и вы начали бредить. А в бреду, как известно, мало ли что можно ляпнуть. За такие вещи суда нет, даже Страшного.

Можаев молча и хмуро отвернулся к стене.

Борисов посидел ещё минуту, потом встал и вышел в сени. Степанчук последовал за ним.

— Что думаешь? — негромко спросил штаб-ротмистр.

— Думаю, вашбродь, этот молчать будет как колода дубовая, хоть на куски его режь. Видал таких… — ответил Степанчук, кивнув в сторону избы.

— А про обыск? — унтер вскинулся, собираясь то ли возмутиться, то ли побожиться, но Борисов не позволил себя перебить, — Скажи, только честно — вот ты веришь, что девица Трубецкая могла обернуться птичкой и упорхнуть в окно? И крест на том поцелуешь? Может, вы все же что-то упустили?

Степанчук помялся.

— Может, и упустили. У них, у этих… своя манера.

— Возвращайся, — сказал Борисов. — Обыскать ещё раз. Медленно. Каждый дюйм. Пол, стены, печь. И под полом — тоже.

— Под полом? — Степанчук с сомнением глянул на доски. — Там, вашбродь, крысы одни.

— А ты что, крыс боишься? Постарайся, унтер, выкрутишь что — лично на именины кота подарю. — Степанчук ошалело глянул на него, а штаб-ротмистр договорил, — и содержание на него положу, рубль в месяц, пока живой будет. Годится тебе такая негоция? Больше крыс не боишься?

Заезжий орел не шутил, вот ни одного разочку!

— Павлушка, бери Аксакова и геть ко мне, — обрадованно рявкнул Степанчук. — Не извольте беспокоиться, вашбродь, щаз мы это гнездо смутьянов по бревнышку раскатаем, и из землицы выкопаем хоть ложками.

Обыск начали заново, методично, с фонарями, простукивая каждую половицу. Можаев наблюдал из-под полуприкрытых век, и на лице его играла лёгкая, высокомерная усмешка.

Прошло с четверть часа. Унтера уже начали сопеть — им то никто кота подарить не обещался, когда в углу, у самой печи глазастый Павлушка заметил, что одна из половиц, аккурат крайняя, лежит неровно, словно бы бочком.

Подковырнули — оказалась не прибита, а только приставлена, и свежая сырая глина темнела на сгибе.

— Свечу, — скомандовал штаб-ротмистр.

Узкий, обшитый досками ход, судя по запаху, уходил куда-то в сторону реки.

Жандарм выпрямился и посмотрел на Можаева. Тот побледнел, это было заметно даже в хилом, неярком свете, лицо стало напряжённым, но не испуганным — скорее злым.

— Не знаю, куда он ведёт, — сказал он сквозь зубы. — И не знаю, кто туда пошёл. Я был на прорыве. А это… — он кивнул в сторону лаза, — это не моё.

— А чьё? — спросил Борисов.

— Тех, кому вы не страшны. Ищите. Догоняйте. Только учтите — там, внизу, вас могут ждать. И не с пустыми руками.

Борисов повернулся к Степанчуку. Тот ждал, хмурый.

— Не лезем, — после некоторого колебания решил Борисов и унтер едва слышно выдохнул, — Не дураки. Выход найдём снаружи. Обойти овраг, проверить все кусты, все ямы. И тихо, без шума. Если они там — мы их возьмём, когда вылезут.

— А если выход в другом месте? — все же спросил Степанчук. — Уйдут ведь.

— Значит, уйдут. Но рисковать людьми в этой норе… — Борисов посмотрел в чёрную дыру, — нет. Там один человек с револьвером — и мы все покойники.

Он накрыл половицу ногой, придавил.

— Павлушу ко мне. И скажи, чтобы готовил людей. Идём в овраг.

Степанчук козырнул и вышел. Борисов ещё раз глянул на Можаева. Тот смотрел в потолок, и губы его шевелились — то ли, то ли ругался, то ли святых поминал по малому канону.

— Вы, господин хороший, будете ждать здесь. И молитесь, чтобы ваши друзья не вздумали вернуться.

Можаев не ответил.

Борисов вышел в ночь.

Глава 11

Механизм Творца

Интересно, который час? Вспомнился изумительно точный брегет Смородина… где сейчас ротмистр? Удалось ли ему вырваться или он лег под пулями жандармов, по иронии судьбы, своих же коллег? Работа под прикрытием — Эверест сыскного дела и опаснее всего она как раз дружеским огнем.

Девушки крепко спали, серебряные волосы сплелись с черными, руки княжны и служанки обнимали, согревали и поддерживали друг друга… Мартын, как и всякий хороший солдат умел спать стоя.

Я