Кто вы, профессор Верещагин 2 - Татьяна Матуш

— Вы правы, господин Ангел, поверить в это трудно, — тихо рассмеялась Ксения и от этого смеха меня немного отпустило. Впрочем, ненадолго.

— Ход в деревню ведет, что ли? Что то не знаю я за нашими таких страстей… Кто ж это из деревенских Антихриста то поджидает? — задумчиво проговорила Маша, а меня как толкнуло.

— Мария Гавриловна, а вы по каким признакам направление определяете?

Девушка растерялась.

— Да никак я не определяю. Что там определять-то? Странный вы, господин Ангел. Нешто можно перед с задом перепутать?

Передо мной (точнее, в трех шагах позади меня) пробирался по шкуродеру редкий природный феномен, человек-радар.

— А вы, барышня… и в лесу никогда не блудили?

Она фыркнула:

— Господин Ангел, я в лесу-то еще девчонкой бывала в последний раз, и то не дальше опушки. Дальше мы не заходили, медведя боялись. Да и незачем, самая вкусная земляника на поляне растет, в лесу она кислая, там солнца мало.

— А не подскажете-ка, по вашим ощущениям, сторожка, с которой мы ушли, сейчас где?

— Так сзади, господин Ангел, в аккурат за нами, на две ладошки примерно сместилась… говорю, прямиком в деревню идем. Что меня и удивляет несказанно, вроде как и не балуются наши мужички инославием. Ни хлыстов***, ни молокан**** у нас отродясь не водилось. Видно, почвы не те, — съязвила девушка, — по церковной-то части тут тихо почитай с самого раскола.

— А в раскол что было? — заинтересовался я. Девушка оказалась интересной и на удивление неплохо образованной для своего сословия.

— Часовенка тут стояла и батюшка служил из тех, кто сначала за двоеперстие горой был, а когда никоновы новины верх взяли, так вроде как покорился, и службу стал править по-новому…

— Переобулся, — понятливо покивал я.

— Так, господин Ангел. Вот только старики говорили, что все это напоказ было. А в душе он прежней веры остался. И старообрядцев прятал… правда, никого так и не нашли у него. Зашли люди, и не вышли. Пропали. Словно поколдовал кто.

— А может все проще, Мария Гавриловна? Если эти староверы богаты были, и свои монеты с собой несли, так поп их крестом приласкал, да под часовней и зарыл? — посмеиваясь, предположил я.

— Все могло быть, — не стала спорить Маша, — время было лихое. Но если так, счастья те монеты батюшке не составили. Сожгли его часовню до тла, да самой земли. Говорят, и он с ней сгорел, выйти к царским людям отказался… и это похоже на правду. Могилки его на кладбище нет, сколь не искали мы детьми, так и не нашли.

— Интересная история, — проговорил я, озираясь вокруг с чувством, больше всего похожим на оторопь.

Ход давно уже перестал быть узкой, неудобной и опасной кротовиной. Сейчас мы шли по коридору, в котором спокойно разошлись бы и два Мартына. Фонарь выхватывал из темноты высокий свод, укрепленный мощной крепью из лиственницы, тёмные, словно промасленные, бревна, рубленные в лапу***** и уложенные так плотно, что ни щели, ни гнили.

…Но, черт возьми, как? Я шел первым и, руку на огонь положу, не мог свернуть в боковой ход, не заметив этого. Не Мария ж Гавриловна своими старыми сказками так меня увлекла?

Да не было тут никаких развилок. один был ход, по нему мы и шли…

Страшно мне не было, но воспоминания о таком же кандибобере — только с Алехиным — никак не шли из головы. Ведь не просто так в здешних подземельях одни ходы открываются, а другие закрываются?

Ход кончился внезапно, я просто вдруг шагнул в пустоту. Нога нащупала пол, я выпрямился, поднял фонарь, и свет выхватил стену, которую я не ждал.

Это была круглая земляная камера, родная сестрица тех, что рыли еноховцы, но малость постарше и обустроенная посерьезнее. Низкий свод подпирали мощные балки, рубленные в лапу. Стены были кое-где обшиты такими же плахами, ничуть не потерявшими своей крепости — лиственница, господа, это мощь.

Но куда мы, собственно, попали?

В углу на гвозде висела медная лампада, зелёная от налёта, давно мёртвая.

— Тайник, — тихо сказала Ксения, оглядываясь жадным любопытством. — Точнее, схрон.

Свет фонаря скользнул по полу и выхватил посреди камеры что-то вроде низкого помоста. Я присел и наклонил плошку — доски из старого дуба, тёмные, маслянистые на вид, сбитые на шипах, без единого гвоздя. Сделано на совесть, чтобы не развалилось, от времени. Провёл ладонью по поверхности — доска была холодная, сухая, и от неё пахло землёй и чем-то ещё, давно забытым.

На настиле валялась ветошь, истлевшая в труху, и рядом с ней — обломок глиняной кружки. Я невольно представил, как здесь, в этой глухой норе, кто-то пил воду, пережидал, может быть, молился. В горле пересохло, воды то в сторожке набрать не удалось, а так надеялись! Сейчас и хлеб был и сало, а вот воды не было…

Он прятался в углу, прикрытый лоскутом ткани. Я осторожно потянул тряпку, и та рассыпалась от прикосновения. Под ней оказалась сложенная вдвое пластина тёмного металла — плотная, тяжёлая, с едва различимым рисунком на внешней стороне. Складень! В музее похожий видел, только меньше.

Я взял его в руки…

Две створки, сомкнутые плотно, тяжело легли в ладонь. Наружные стороны покрывала грубоватая, но живая гравировка: перевёрнутые кресты, огненные языки над скорченными телами… Я не сразу понял, что это, но по спине пробежал холодок.

— Страшный суд, — выдохнула Ксения. — Или Сошествие во ад… — она замолчала, глядя на изображение. — Такое на очень старых складнях делали, чтоб помнили: грешникам пощады не будет.

Внутри вместо зеркал, которых я и не ждал — откуда? — обнаружились две гладкие медные пластины, заполированные до тусклого блеска. Я поднёс к свету: лицо не отразилось, только тёмная глубина, в которую, казалось, можно было провалиться.

— Очень старая вещь, — сказала Ксения, и голос у неё дрогнул. — Медное литьё, ручная работа. У беглых попов да странников такие водились… Они на них молились, когда в лесных скитах прятались. А эту, видно, так и не забрали.

Я перевернул складень. На обороте темнел восьмиконечный крест и под ним несколько строк церковнославянской вязью:

— «Не имамы иныя помощи…» — прочитал я. Дальше буквы стерлись…

— «Не имамы иныя надежды», — подхватила Ксения, — «разве Тебе, Владычице. Ты нам помози, на Тебе надеемся и Тобою хвалимся, Твои бо