Кто вы, профессор Верещагин 2 - Татьяна Матуш

бодрствовал один, хотя устал неимоверно, но, проклятое свойство организма — пока задача не выполнена, отключится он мне не даст. А выполню я ее лишь тогда, когда Ксения уснет под балдахином в своей усадьбе. А доставить ее туда так, чтобы ни одна псина не тяфкнула — задача со звездочкой, и пока я не видел решения.

Перед глазами встал план, начерченный гусиным пером на листе старой, плотной бумаги — ее делали из крапивы путем, который мне казался длинным упражнением воли или особо издевательской медитацией: жгли крапиву в известковом растворе, вываривали стебли до тех пор, пока зеленая плоть не слезала с волокон, как кожа с ужа. Потом эти серые, склизкие нити отбивали тяжелыми деревянными молотами — по двенадцать часов, пока руки не немели, а волокна не становились мягче кошачьей шерсти. Масса гнила в дубовых чанах с ключевой водой, затем ее черпали сетчатым ковшом, давая стечь горечи, и разравнивали на мокром войлоке. Пресс — два валуна и гиря в полторы тонны — выдавливал влагу, а оставшееся сушили на веревках, как белье. Готовая бумага была шершавой, с вкраплениями темных частиц — недоразмолотых семян. На ощупь — как хорошо выделанная кожа, но хрупкая: согнешь не туда — треснет по старой складке.

Чернила же — отдельная песнь. Не та жидкая дрянь, что плещется в дорогущих «Паркерах» с золотыми перьями и платиновыми наконечниками. Гусиное перо макали в состав из дубовых орешков (галлов), которые собирали с нижних ветвей, пока они не почернели от въевшейся дождевой меди. Орешки толкли в ступке с железным купоросом и камедью вишневого дерева. Месяц настаивали на кислом вине, процеживали через льняную тряпку. На выходе получались чернила цвета запекшейся крови, которые выцветали до коричневого, но никогда не исчезали совсем. Если провести пальцем — не смажется, только въестся в кожу на неделю. Я знал, потому что один раз сделал небольшой флакончик точно по рецепту. Извозился, конечно, и долго потом ходил с княжеской печатью на руке, пока не сошла кожа и не наросла новая.

Но план врал. И врал нагло.

Княжеская усадьба на том чертеже была крепостью в квадрате: стены из карельского валуна в три человеческих роста, угловые башни с бойницами, ров, который в старину заполняли из речки, и подъемный мост. Внутри — рубленый терем с медной кровлей, вокруг — частокол из дубовых кольев, заостренных и пропитанных дегтем. Отец нынешнего князя эту красоту не сломал, а решил «осовременить». По его приказу снесли Северную Стрелецкую башню — ту самую, с которой когда-то лучшие арбалетчики князя простреливали все подходы на триста шагов, и заменили оранжереей — стеклянным куполом на чугунных ребрах, где теперь зрели лимоны и прочая южная нечисть.

И вот тут задача со звездочкой превращалась в задачу с крестом.

С одной стороны, без башни мертвая зона у северной стены стала шире — раньше оттуда тебя обязательно заметил бы дозорный с рожком. Теперь можно было подобраться вплотную. С другой — оранжерея оказалась хуже любого сторожевого поста. Ее стекла блестели даже в безлунную ночь, отражая звезды так, что глаза резало. А чугунные рамы, когда ветер дул с залива, издавали тонкий, протяжный звон — как натянутая струна. Один такой звук — и любая обученная собака в усадьбе вскинет уши. Если верить донесениям моей разведки, их было шесть: три мастифа с голосами, как у медных труб, и три низких, коренастых пса, которые не лаяли вовсе, а молча вгрызались в сухожилия.

Я мысленно смотрел на план, перечеркнутый в голове новыми реалиями, и чувствовал, как усталость отступает под напором злой, въедливой мысли. Пока Ксения спала на неудобной лавке, привалившись к стене, укрытая лишь тяжелой, теплой, сбившаяся простыней волос, — я прокручивал варианты. И единственный, который не заканчивался моей шкурой на заборе, требовал, чтобы оранжерея… заговорила сама с собой. Чтобы ее звон стал не помехой, а прикрытием.

Я вздохнул, поправил косу княжны и сделал пару небольших шагов от стены к стене, больше не позволял размер схрона. Неожиданно проснувшеея чувство времени доложило, что осталось часа три до рассвета. Собаки не спят. Но они никогда не спят, так, дремлют…

В деревне стояли жандармы, как я помнил, нахальства попроситься в усадьбу им не хватило, Борисов занял дом старосты, но хрен редьки не слаще. Стоял он ровнехонько напротив часовни, и собаки там тоже имелись. Хотя… может, утомленные дневной суетой и нашествием чужих, барбосы заберутся под крыльцо и будут помалкивать. А и тяфкнут, так хозяева на них цыкнут и на этом все закончится. Слишком много суеты, не любят такое в деревне.

Гадать, как мы оказались в этой мышеловке, было чистым искусством ради искусства. Явление того же порядка, что и «плутни» на Лошадиной Голове, местечке, куда на трезвую голову не совались. Хоть компас, хоть карта, хоть Гугл-Мапс, хоть икона в окладе — итог один, проплутаешь сутки и угодишь в болото. Из болота, правда, выходили, никто не утоп. И — на собак эта аномалия не действовала. То ли леший их признавал за родню его волкам, то ли просто слух в семнадцать раз острее человеческого улавливал громыхание железной дороги, и оттого с направлением не путался.

Масляный фонарь должен был вот-вот догореть, погрузив схрон в непроглядную тьму. Впрочем, на этот счет подстраховались — я порылся в котомке, достал бутылку, аккуратно выкрутил плотную пробку — резкий неприятный запах быстро заполнил всю кубатуру и вылез в проход. А еще — разбудил Мартына.

Старый солдат умудрился и проснуться и не спалиться. Не слышь я, как он похрапывает, не догадался бы, что мужик только что десятый сон видел. Голос у него был совершенно бодрым:

— Зря вы это, барин. Собачки-то… учуют.

— Предлагаешь выход наощупь искать? — беззлобно поддел я, — темнота — друг молодежи, в темноте не видно рожи. На-ка, вот, подержи…

Я протянул ему фонарь, а сам наклонился над листвяной крепью и плотными досками, а потом плюнул на брюки, все равно выкидывать, и встал на колени, ощупывая дерево пальцами.

— Думаете, барин, там как в сторожке? Так это… часовенку то опосля пожара перестроили, небось, и ход заложили.

— Скорее всего, — согласился я, — если не нашли, так просто сверху фундамент положили, и в жизни мы с тобой его не сковырнем, даже если вдвоем упремся. А складень не вынесли, Мартын. И значит это, что, примерно два века, никто здесь не был.

— Не понимаю… — Мы с