Кто вы, профессор Верещагин 2 - Татьяна Матуш

Выдирать доску я не стал. Вместо этого остриём лопатки осторожно, миллиметр за миллиметром, расширил щель сверху вниз. Древесина поддавалась с неохотным, вязким скрипом — старые плахи держались крепче, чем приснопамятные скрепы патриотизма и веры. Ксения, затаив дыхание, светила мне через плечо. От неё тянуло теплом и тем самым, что французы называют dernier cri, но мне в тот момент было не до романтики.

Когда щель раздалась примерно на палец шириной, я остановился, достал из кармана обычный карандаш, крепко обвязал его суровой ниткой, которую всегда беру на всякий пожарный. Узел затянул так, чтобы карандаш висел строго горизонтально.

— Займёмся промерами, ваша светлость, — пояснил я, опуская импровизированный лот в темноту. — В науке, знаете ли, нет места гаданию на кофейной гуще.

Серебряные глаза моргнули, выражая полное одобрение. Один ученый маньяк узнал другого… Из этого могла выйти чудесная история, но пока выходило полнейшее непотребство: карандаш цеплялся за какие-то корни или что там? Ловись, ловись рыбка, большая и маленькая…

Бог любит терпеливых и настойчивых. Карандаш, наконец, ушёл в щель, нитка зашуршала о край доски. Я медленно травил её, считая про себя. Пять сантиметров… десять… пятнадцать… пятьдесят… сто. Нитка вдруг провисла — сопротивление исчезло. Я чуть подал вперёд, карандаш, судя по всему, коснулся дна.

— Больше метра, — вслух отметил я. — Больше метра до пустоты. А это, Ксения Андреевна, вот ни разу не тайник… если, конечно, это не тайное захоронение. Вы скелетов боитесь?

Вот кто нас тянет за язык, а?

Я обернулся к девушке… она не отшатнулась, уже хорошо, но лицо было — ошеломленное. Глаза расширились настолько, что даже в полутьме я увидел белок вокруг радужки. Кончики губ дрогнули в усмешке, чуть более жёсткой, чем раньше:.

— Откуда же мне знать, господин Ангел, если я их ни разу не видела? Скелеты — это немного не то, что обычно окружает девушек.

Она чуть плотнее запахнула воротник, не от холода, а чтобы ладонью прикрыть шею. Там, где сумасшедше дергалась жилка. Аристократическая невозмутимость, прагматизм ученого, обычное человеческое волнение и тот дикий, почти детский азарт, который она прятала под маской насмешливости — это и есть настоящая Ксения? Та, которая смотрела на меня из глубины черного зеркала, и за которой я нырнул в водоворот времени?

Она побаивалась, конечно, но не так, чтобы, сломя голову, с визгом удрать по проходу. Скорее, была взволнована, её сердце сейчас билось быстрее моего. И она бы раньше умерла, чем призналась в этом вслух.

Я взял паузу, сделал вид, что проверяю крепления лопатки. А потом сказал, не оборачиваясь:

— По крайней мере, честно. Тогда закройте глаза и не дышите носом — сейчас я буду расширять проём. Тут могла завестись плесень, а ее споры хуже скелетов.

За моим плечом послышался её тихий, почти неслышный выдох — тот самый, который она задержала минуту назад. Она его наконец отпустила. Значит, справилась.

Я потянул нитку обратно. Карандаш показался на свет, сухой и чистый, лишь слегка припорошённый чем-то серым, похожим на пыль. Ни сырости, ни гнили.

— Ну что, — убрав карандаш, я взялся за лопатку уже иначе, более хватко, — теперь самое интересное.

Любопытство оказалось сильнее благоразумия — девушка тут же вытянула шею, пытаясь разглядеть, что в темноте делают мои руки.

На мой взгляд, зрелище было так себе, по шкале занимательности от одного до десяти где-то на троечку. Я начал аккуратно поддевать доску не за край, а чуть отступив, в том месте, где щель давала мне точку опоры. Лезвие лопатки вошло в стык между плахами плотно. Теперь главное было не дёргать, не спешить. Я нажал не вверх, а вбок, расширяя зазор по всей длине доски. Древесина застонала — долгим, низким, почти живым звуком. Где-то в глубине схрона отозвалось эхом, словно кто-то спал и недовольно повернулся на другой бок.

Повинуясь постепенному нажиму, доска раздражающе медленно отошла от соседней, слава богу, не с опасным треском, а с тем самым певучим, почти музыкальным звуком, какой издаёт виолончель, когда по ней проводят смычком. Я не вынимал её — просто сдвинул на полсантиметра, потом ещё на сантиметр. Между досками образовался просвет шириной в ладонь.

— Посветите, ваша светлость.

Ксения направила луч фонаря внутрь. Щель открывала не землю, не глину и не каменную кладку. Внутри чернела пустота — глубокая, плотная, настоящая. Я сунул в неё руку, повернул запястье, нащупывая края проёма. Пальцы уткнулись в сухое, тёплое дерево — это была внутренняя обшивка, устроенная кем-то очень искусно, почти с часовой точностью.

— Там не просто дыра, — сказал я, выпрямляясь и стряхивая с коленей труху. — Там постройка. Серьезная. Ксения Андреевна, не хочу показаться вам занудой, но так не прятали ни кресты, ни скелетов.

— А что же прятали, господин Ангел? — голос княжны дрогнул от едва сдерживаемого волнения, — вы знаете? Знаете? Или… догадываетесь?

Я посмотрел на неё. В сумраке схрона её глаза горели как два угля — серых, решительных, почти хищных.

— Я хочу сказать, ваша светлость, — усмехнулся я, берясь за лопатку с другой стороны, чтобы поддеть доску целиком, — что если внутри окажется всего лишь чёрная псалтырь и ржавый крест, вы будете разочарованы. А я буду унижен в ваших глазах как специалист. И это меня почему-то задевает. Не знаете, почему? Нет никаких предположений?

Вот как должна была отреагировать девушка из хорошей семьи на эту неприкрытую провокацию?

Увы, узнать это мы не успели. Ксения уже набрала воздуха для ответа, но в этот момент доска поддалась. Не вылетела, не рухнула — просто медленно, с достоинством старого слуги, отошла в сторону, открывая тёмный, пахнущий землей проём. Я поднял фонарь.

И увидел совершенно не то, что ожидал.

­­­_______________________________________________________________

Рассвет поднимался над рекой медленный, июльский, томный. Монастырь на холме стал розовый от первых лучей, купола горели сусальным золотом, и даже кресты, казалось, вот-вот запоют. Внизу, у самой воды, туман ещё держался, но уже редел, и в нём сыро блестела спина гнедого мерина. Кони — оба, сытые, гладкие — паслись на пожухлой траве, изредка всхрапывая. Коляска сиротливо кренилась на оглоблях.

Сашка лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в небо. В траве кто-то стрекотал, но ничего не шуршало и не ползало, а стрекотуны парня не волновали и он лениво жевал травинку.

Сначала он услышал топот —