Кто вы, профессор Верещагин 2 - Татьяна Матуш

Я не хотел вставлять колышки в чужие дыры. Я не хотел рисковать своей шеей, чтобы потом рисковать чужой. Я не хотел этого делать настолько сильно, что если бы сейчас нашёлся кто-то, кто предложил бы другой выход — любой, даже самый идиотский, — я бы ухватился за него, как утопающий за соломинку.

Верёвка?

Верёвка должна быть. В каждом колодце есть верёвка, на которой ведро тягают. Не цепь — кто в деревне будет хорошее железо на цепи переводить? Дорого. Тяжело. И вода потом будет с мерзким привкусом ржавчины. Только верёвка, но не капроновая, как я привык, а пеньковая.

Я мысленно прикинул. Ведро воды — литров десять, двенадцать, не больше. В аккурат, чтобы баба на коромысле смогла нести два. Человек тяжелее раз этак в восемь. Верёвка, которая держала ведро, на первом же рывке могла перетереться о край сруба. А могла и выдержать. Но гадать на пеньке, когда под тобой чёрная вода — это не для меня.

Значит, только ноги и спина.

Я поднял фонарь, осветил стены. Сруб был сложен из толстых, ладно пригнанных брёвен. Не гладких, с корой, с заусенцами — зацепиться можно. Я упёрся спиной в одну стену, ногами — в противоположную. Раздвинул конечности, насколько мог. Рубаха на спине противно заскребла по коре.

— Ваша светлость, — сказал я, не глядя на Ксению, — вы сейчас увидите зрелище не для благородных девиц. Отвернитесь.

— И не подумаю, — ответила она спокойно. — Я смотрю, как вы ломаете себе позвоночник, чтобы потом сделать то же самое.

Она серьезно? Отличная девчонка, но совершенно без башни. Кто ее пустит вот так корячиться. Да и росту не хватит. План был проще — вылезти нам с Мартыном, найти во дворе у попа приставную лестницу, должна же она у него быть, хоть чтобы крышу подновлять — и спустить ее в колодец барышням, молясь, что высоты хватит.

Фиговый план, если честно, но другого не было.

— Мартын, — я перевёл взгляд на великана, — запоминай. Повторять будешь за мной.

Мартын кивнул. Лицо у него было сосредоточенное, как у ребёнка, который учится завязывать шнурки. В другое время я бы с него поржал, но сейчас — слишком устал. И, пардон за грубую прозу жизни ­— жрать хотелось неописуемо. Жрать, пить… и выпить. Жахнуть грамм триста и, как говаривал Алехин, в люлю.

А вместо этого мне предстояло альпинистское упражнение.

…Давно я его не делал. Лет двадцать, честно.

В сопливом детстве это был способ исчезнуть в огромной квартире, где жила большая многодетная семья и праздность считалась пороком. Посидеть с книгой? Ты чего, Тоха, обалдел? Пол не метен, посуда не мыта, мусор не выкинут.

Узкий коридор и проем между кухней и антресолями стал спасением — я забивался в эту щель и мог часами висеть над головами богоданных родичей. Подо мной кипела жизнь, но меня она обходила стороной, как река — валун.

Люди почему-то очень редко смотрят вверх.

…Вздрогнули. Секрет прост: не спешить, не дёргаться, переносить вес плавно. Сначала подтягиваешь ноги повыше, упираешься пятками в пазы между брёвнами — благо, дубовая кора держит получше обоев. Потом, отталкиваясь, поднимаешь спину на полпальца, потом ещё, ещё. И так — сантиметр за сантиметром.

Через несколько минут я был уже на высоте собственного роста. Фонарь, зажатый в зубах, светил уже куда-то вбок, на пожухлый мох, растущий на верхних венцах.

— Жив? — крикнула снизу Ксения.

— Угм, — мумукнул я и полез дальше. Руки, как ни странно, не дрожали

Неужели мне еще мало? Как там сказала княжна — приключений? Дурак ты, Вереск, и уши у тебя холодные. И спишь ты в тумбочке, а по ночам кусаешь батареи. Еще на ладонь выше…

Небо приближалось. Звёзды становились крупнее, ярче, но не теплее. Они всё так же смотрели холодно, равнодушно, и мне вдруг подумалось: а ведь им, звёздам, плевать, выберешься ты или нет. Они просто висят себе, гадают в бесконечность, и человек для них — как для меня комар на потолке.

Я перехватил ноги выше, упёрся поясницей в скользкое бревно, подтянулся.

Ещё немного.

Край сруба показался внезапно. Теперь главное — не спешить, небо не смешить. Не рукой цепляться, руки после подъема вес не выдержат, попу надо выносить на улицу. Аккуратно. Медленно. Спокойно.

И… я боком рухнул в мокрую от росы траву. Божечки, хорошо-то как!

Деревня спала. Ни огонька, ни звука. Даже ветра не было — меня обнимала удивительно теплая и мягкая ночь. Пахло водой, травой, коровьим навозом и потом. Этот неприятный запашок шел от меня. Но комплексовать я не стал, а кое как собрал себя в кучу, поднялся. Отошел на два шага и сделал то, что давно хотел — облегчился. С огромным, надо сказать, удовольствием.

И вот, когда я всеми фибрами души и тела уверился, что счастье есть, снизу донесся шум: возня и сдавленный возглас Маши.

— Мартын, не надо!

Здоровяк раскорячился в проеме как камчатский краб. Роста ему хватало, силы тоже, но он абсолютно не понимал, что и как делать. То ли не увидел, то ли растерялся.

— Стоять! — рявкнул я вниз. — Я сейчас вернусь и…

Но Мартын уже начал подъём.

Я видел его плохо — только пятно, огромную тень, которая оторвалась от дна и поползла вверх. Он пытался делать то же, что и я: упереться спиной в одни брёвна, ногами в другие. Но он был слишком тяжёл. Слишком широк в плечах. Слишком непривычен к таким эскападам.

— Держись, — сказал я тихо, понимая, что он не услышит. Он сейчас ничего не услышит.

Мартын поднялся уже на полметра. На метр. Я начал верить, что у него получится. Что этот медведь, вопреки законам физики и здравого смысла, сейчас подтянется, возьмётся за верхний венец и вылезет.

Но, кажется, чудеса на сегодня для нас закончились.

Я услышал короткий, сдавленный всхлип — Мартын не кричал, он вообще редко кричал, — а потом глухой, тяжёлый звук. Не плеск, а что-то среднее между «плюх» и «бух», когда в воду падает не камень, а тюк с сеном.

* * *

Опушка закончилась внезапно, как оборвавшаяся песня. Деревня лежала в низине, приткнувшись к реке, и сейчас, в предрассветных сумерках, казалась вымершей. Ни огонька, ни собачьего лая — только дым из одной трубы, да и тот вялый, словно печь топили через силу.

Борисов шёл первым, поправляя на ходу