Кто вы, профессор Верещагин 2 - Татьяна Матуш

безо всякой мужской помощи. Мартын просто подсадил её, и барышнина горничная спланировала вниз почти бесшумно, приземлившись мне прямо в руки, будто всю жизнь только по заборам и лазила.

Интересная она дама, Мария Гавриловна. Чем больше я на нее смотрел, тем больше в ней открывалось странных талантов. Явно, Ксения приблизила ее не за скромность, послушание и богобоязнь. Совсем другие у девчонок были расклады.

…Дальше был тонкий момент: хозяйку домой я доставил, как подрядился. До спальни провожать не требовалось, небось, в родном доме не заблудятся. И надо было их спровадить поскорее, я не на шутку устал, хотел перекусить, а лучше, дернуть чего-нибудь термоядерного и уснуть часов на десять где угодно, хоть на лавке, хоть под кустом.

Меньше всего меня сейчас волновали куртуазные расшаркивания… калитка рядом, вскрыть замок не слишком сложно, замки в этом непуганом краю даже от честных людей были слишком просты: примитивное ведро с душкой, только что большое.

Но барышни отчего-то медлили, словно было меж нами недосказанное. И оно связывало нас вместе прочнее той удачной веревки.

Я заглянул в серые глаза: светлые, упрямые. Что ты так хочешь сказать, княжна Трубецкая, и почему не решаешься? Вроде такое прошли вместе, и от жандармов спасались, и из колодца я тебя тащил. По нашим, пацанским меркам все равно, что вместе в разведку сходили. Братья по оружию. И доверять можно что угодно: спину, честь, кошелек.

А вам, Ксения Андреевна, выходит, мало? Еще нужно лицо мое видеть? Да я бы и показал, правда, чего там смотреть. Лицо как лицо, таких на десяток в аккурат девять штук. Не Квазимодо, но и не Джонатан Бейли. Только уж больно много нас тут собралось. И если Вереску было пополам, то Ангелу такая популярность былаё4у ни к черту не нужна. На сахалинской каторге некому раздавать автографы, там все такие же звезды, и все примерно про то же самое… Так что нет, барышня, потерпите. Пока не отгремит эхо громкого ограбления Земляного банка.

Неизвестно, сколько бы продолжалась неловкая сцена, но в следующий миг тишину разорвал низкий, утробный рык.

Я даже не услышал — кожей почуял, как из-за угла оранжереи, из черной пасти садовой арки, выметнулись две тени. Тяжелые, лобастые, с налившимися мгновенной злобой глазами. Мастифы. Не те декоративные собачонки, что тявкают на прохожих из-за калитки, а здоровенные туши, каждая — с небольшого теленка. Они не лаяли. Они просто неслись, низко пригнув головы, и я почти услышал, как их когти царапают каменную плитку.

— Сидеть! — крик Ксении ударил по ушам, но запоздал на целую вечность.

Одна тварь нацелилась мне в горло, другая решила, что такого куска мяса вполне хватит на двоих… Я не думал. Я даже не успел испугаться. Просто — рванул с места, без разбега. Сам не понял, как моё тело сложилось пружиной, как пальцы нашли щербину в горбыле, как я взлетел на этот чертов забор, будто меня подбросило взрывной волной. Метра два, не меньше. Чистое, дурацкое, животное чудо.

Челюсти клацнули в миллиметре от моего каблука. Я услышал, как зубы скрежетнули по подошве, вырывая кусок кожи. Ещё мгновение — и все, что осталось бы от моей лодыжки, выплюнули бы обратно вместе с ошметками сапога.

Я повис на заборе верхом, потом кое-как уселся на корточки, балансируя на узком горбыле. Подо мной бесновались две огромные собачины. Они уже не рычали — они взрыкивали грудью, подпрыгивали, пытаясь достать зубами до моих пяток. Глаза — красные, навыкате, зубы — чистый алебастр, а как сверкают… хоть, сука, картины пиши. «Гончие смерти напугали меня…»

— Сидеть, кому сказала! — крикнула Ксения уже в полный голос. — На место! Фу!

Мария что-то бормотала за спиной барышни, вжимаясь в забор. Мартын — вот ведь железный человек — стоял как вкопанный с той стороны, даже не шелохнулся, только смотрел снизу вверх, оценивая, не помочь ли.

А я сидел на корточках, как воробей на жердочке, и чувствовал, как внутри всё обрывается от бешеного пульса. И ухмылялся.

— Ваше сиятельство, — позвал я, — Позвольте откланяться самым неподобающим образом.

Я склонил голову в пародии на куртуазный поклон — сидя на корточках, на заборе, под аккомпанемент собачьего лая. Ксения снизу смотрела на меня снизу вверх, и даже в темноте было видно, как побелело её лицо. В глазах — не испуг даже, а какое-то отчаянное, злое сожаление.

— Ангел, подожди…

— Нельзя, — сказал я. — Служба.

И спрыгнул в темноту — на ту сторону, где не было ни собак, ни поющей оранжереи, ни серых глаз, которые смотрели так, будто я должен был что-то понять. А я не хотел понимать. Не имел права. Не сегодня…

За спиной остался лай, матюк (кажется, Мартын всё-таки выразился), звон стекла и тихий, почти неслышный всхлип, в котором я не был уверен. Может, и не было никакого всхлипа. Может, просто ветер с реки.

Мы переглянулись и двинули напрямик, через крапиву, к лесу. Далеко. Так далеко, чтобы имя «Ангел» забыли, как страшный сон. Дальше от черта, дальше от греха.

* * *

За спиной осторожно кашлянули. Штаб-ротмистр обернулся:

— Вашескородие, — мужик снял картуз, замял его в руках, но глаза не опустил, — ты бы избы не трогал, а? Христа ради. У нас народ бедный, припасы на зиму, соленья там… Зачем людям разор? Ежели что и есть в деревне неладное — так оно не по подвалам, не по амбарам.

— Вот как? — с шелковым присвистом вытянутой из-за пояса нагайки проговорил Борисов, — А где ж оно, твое неладное? Говори, раз начал, я внимательно слушаю.

— Не мое оно неладное, — торопливо отмотался мужик, ­— как есть не мое. Я, вашесокородие, человек простой, грамоты не разумею, ни к чему мне. А только если советом не побрезгаешь… — Борисов терпеливо ждал, по опыту зная, что «подлое сословие» мысль рожает в муках, с разными предисловиями длиной в полверсты, и торопить нельзя, а то роды и вовсе не случатся.

— Оно — в часовне. На холме, — Мужик перекрестился мелко, часто, будто сказал чего непотребного и сейчас ждал по меньшей мере грома небесного. Небеса равнодушно помалкивали, на откровения деревенского браконьера им было плевать с такой высоты, куда ни на одной лестнице не залезешь. Подождав немного, охотник продолжил.

— Место там, прости господи, бесовское. Истовое место. Часовенку-то нашу третий раз ставят — всё одно не живёт.