Кто вы, профессор Верещагин 2 - Татьяна Матуш

глухой, частый, земляной. Потом голоса, зычные, с присвистом. Потом уже увидел: из-за поворота, из облачка пыли, вынырнули всадники. Пятеро. Папахи, лампасы, винтовки за спиной — казачий разъезд, лихие и сонные с похмелья либо с ночного дозора.

Сашка сел не спеша, травинку выплюнул, но вставать не стал. Облокотился на локоть.

— Эй, православный! — окликнул передний, усатый, с нашивками вахмистра. — Ты чей такой? Чего разлёгся?

Кони казачьи, чуя отдыхающих меринов, запрядали ушами, но казаки поводья держали крепко.

— Здорово, ребятушки, — Сашка голос подал ленивый, спокойный, как у человека, которому бояться нечего. — Свои, свои, не бойтесь. Отдыхаю.

— Вижу, что отдыхаешь, — вахмистр окинул взглядом коляску, коней, траву примятую. — А почему коляска? Кони выпряжены? Барина, что ль куда повёз?

— Барина и повёз, — Сашка кряхтя поднялся, отряхнул штаны. — В обитель, — кивнул он на монастырь, что уже вовсю золотился на холме. — Матушку игуменью повидать, грехи замолить. У него, у барина, это самое… душа болит. Со вчерашнего дня ещё. Вот обещался к утру выйти. Солнце уже взошло, — Сашка показал рукой на светило, что только-только оторвалось от горизонта, огромное, малиновое. — Значит, небось, появится.

Казаки переглянулись. Вахмистр прищурился:

— Не скажешь, ждать его?

— А вот этого, дядька, я вам точно сказать не могу, — Сашка улыбнулся открыто, по-деревенски, даже зубы блеснули. — Потому как если с матушкой игуменьей сядет чаи гонять — а он это дело любит, чаи-то, — то и до полудня не выйдет. Разговор у них, у барина с матушкой, всегда хороший, душеспасительный. Может, и до вечера засидятся. А мне велено ждать.

— И что, много грехов у твоего барина? — спросил молодой казак с конопатым лицом, усмехаясь.

— Господь ведает, — вздохнул Сашка, — не моё дело. Моё дело — кони да коляска. А они сыты, поены, отдыхают. Чего им сделается?

Вахмистр оглядел берег. Туман у воды почти рассеялся, открывая низкий обрыв, кусты ольхи, песчаную косу. Сашка проследил за его взглядом и внутри похолодел — вот туда, вниз, под берег, спускаться нельзя было ни в коем случае. Там ещё с вечера остались следы и ещё кое-что, чего чужие глаза видеть не должны.

Но вахмистр, помедлив, сплюнул сквозь зубы.

— Смотри, парень. Ежели что не так — мы тебя и в обители найдём. — Он дёрнул поводья, разворачивая коня. — Пошли, ребята. Нам ещё до города к обеду поспеть.

Казаки потянулись за ним, подняв пыль. Сашка проводил их взглядом, не торопясь выдыхать. Когда последний всадник скрылся за поворотом, он медленно опустился обратно на траву, прислушался к тишине — и только тогда перевёл дух, долгий, глубокий, как после купания в ледяной воде. _____________________________

Я ожидал увидеть землю, гнилые корни, может быть, замшелые камни фундамента. Вместо этого луч фонаря упал на… стены. Не на грубый срез грунта, а на ровные, плотно подогнанные друг к другу доски. Они уходили вниз, насколько хватало света, теряясь в чернильной глубине.

— Это точно не тайник, — выдохнула Ксения мне в самое ухо. Я не слышал, как она приблизилась. — если только прятали царскую казну… или ту самую Либерею.

Я провёл ладонью по кромке крайней доски, нащупывая пазы. Луч скользнул вниз, выхватывая из тьмы деревянный короб, сбитый с ювелирной точностью. Он уходил под углом, плавно забирая влево. Воздух из отверстия тянул странной, почти стерильной прохладой. Ни сыростью, ни плесенью, ни мышами не тянуло.

— Это невозможно, — тихо сказала Ксения. — Зачем? Ведь есть же ход в сторожку…

— А зачем у лисы в норе всегда больше одного выхода? — Я постучал костяшками по внутренней стене. Звук был плотный, без пустот, но с какой-то упругой, живой нотой. — Может быть, запасной, на случай облавы… Стрельцы то Алексея Тишайшего, чай, не дураки были, вот батюшка заранее и позаботился. А, может, второй ход прорыли уже позже, когда первый не нашли. Крепь-то в нем хороша, но НЕ ТАК хороша, как здесь. Это мастер делал, то — талантливый, умный, но — подмастерье.

Я сунул руку в проём, нащупывая край. Доски уходили вниз, но не ступеньками — просто шершавая поверхность, за которую можно уцепиться. Не лестница, но и не упадешь… Элегантное решение.

Лаз был узкий, рассчитанный на одного, согнувшегося в три погибели. Я поднялся и стряхнул с коленей труху.

— Ваша светлость, я бы предложил вам остаться здесь.

— Чтобы я сидела и ждала в этом деревянном склепе, пока вы сломаете себе шею? — Ксения усмехнулась, но за высокомерием я услышал нешуточную панику, — Нет, господин Ангел. Я полезу за вами.

Сообщить княжне, что я о ней думаю, я не успел, и это к лучшему. Хранит господь неразумных, даже тех, кто давно забыл все молитвы.

— Ой ты, Господи, незадача какая!

Маша, растрепанная и сонная, растерянно смотрела под ноги.

— Сударыня, вы меня поразили, — признался я, — впервые в жизни своими глазами вижу человека который, споткнувшись в темноте, произносит именно эту фразу… а не нечто более короткое, но менее приличное.

Мартын не выдержал и захохотал, как филин заухал.

Под ногами у девушки был холщевый мешок, который от времени расползся в труху, и оттуда выбрались на скудный свет фонаря шесть чурбачков странного вида — толстенькие, строго одного размера, стесанные с конца.

— Что это за штуки? — Маша потрогала чурбачок носком сапога.

А вот я не побрезговал нагнуться, взял один в руки, покрутил. Выдохнул и попытался с силой переломить об колено. Зря старался, скорее сломалось бы колено. Мартын протянул руку. Я недоверчиво хмыкнул но отдал — если сломает, первым делом удивлюсь, а потом расстроюсь… Но великан даже пробовать не стал.

— Пустое дела, барин, — объявил он, — это ить дуб, настоящий, без подмесу. Со временем он еще крепче становится.

— Бери с собой, — велел я, — чует мое сердце — пригодятся.

…Сердце, конечно, вещун, а мое, так еще и параноик, но с этими клятыми чурками оно подставило меня по полной. Кто ж мог подумать⁈ Да я и мог, вот только не подумал. Точнее, подумал то я правильно, но не докрутил мысль до логического конца, и из-за этого пришлось мне знатно опозориться перед девушками.

Знать бы, где упадешь…

Я обвел взглядом свою временную команду, и тут до меня дошло, что на разведку мы