Кто вы, профессор Верещагин 2 - Татьяна Матуш

то не катастрофа, можно разжечь заново, огниво с собой, но… вот попробуйте это сделать в полной темноте, и не спичкой, которая более-менее предсказуема, а вот таким инструментарием? Боюсь, удержать язык не смогу и милые барышни обогатят свой словарный запас. То ли дело галогеновый карандаш, который можно удобно сунуть за ухо, или шахтерский налобник. Но чего нет — того нет.

Я сразу же отступил вглубь хода и поднял фонарь насколько возможно, чтобы облегчить спуск девушкам. От поднятой плошки потянуло масляной гарью и копотью — запах смешался с сырой землёй и гнилым деревом от ступеней. Интересно, кто первый? Оказалось — Ксения.

Ступив на неудобную лестницу княжна тихонько ойкнула, но сразу прикусила язык. Похоже, что-то у барышни не заладилось — видеть ее я не мог, потолок нависал слишком низко. Но вот в поле зрения показался сапог, за ним нога в мужской брючине… или порточине? Она неуверенно зашарила в воздухе, отдернулась назад, потом снова попробовала нащупать ступень и, конечно, промахнулась мимо. Еще одно тихое «ах…» толкнуло меня на святотатство.

Я взял ее сапог рукой и поставил на ступень. Тихое, как выдох, «Mersу» было мне ответом. Я торопливо отступил — для двоих тут место было мало… честно говоря, мало было и для одного. Показалась спина княжны, затылок с туго заплетенной и подколотой косой…

— Проходите сразу сюда, ваша светлость, — негромко сказал я, протягивая свободную руку, — освобождайте место. Там кто, Мария?

На руку девушка оперлась вполне уверенно и позволила себе помочь. Ее рука была теплой и не дрожала, но вот голову Ксения держала низко, словно не хотела смотреть на меня.

Какой то местный прикол? *

Ладно, потом разберемся. Дайте только вылезти живыми и целыми, и, желательно, побыстрее. Холодно тут было не по-детски, мой промерзший организм реагировал крупной дрожью и это было плохо. Воспаление легких в этом времени почти не лечилось.**

Надо будет посоветовать дамам хоть ноги с горчицей пропарить.

Маша спустилась по лестнице быстро и уверенно, похоже, такая конструкция была ей привычна. В погреб за солениями лазила или яблоки в саду снимала? А вот Мартын, ожидаемо, замешкался, потом послышался треск и тихое, не злое: «А итить твой налево…»

— Что случилось? — спросил я, может быть, излишне резко.

— Уж простите, барин… поломал таки… — прогудел здоровяк.

— Ногу? — испугался я. Воображение мгновенно нарисовало катастрофу: я с двумя девушками и с покалеченным солдатом в этом шкуродере, наверху жандармы с обыском… это было почище радистки Кэт с младенцами в люке***.

— Лестницу, — сокрушенно отозвался отставник, — гнилая малость была.

— Сам как⁈

— Тесновато, барин.

У меня малость отлегло от сердца.

— Двигаться в ходе можешь?

— Так ить… могу, барин, чего ж не смочь. Если только что опять поломаю.

— Главное, не шею, — буркнул я и двинулся вперед, боком, как краб. Ксения держалась за мою руку. В другое время это было бы чертовски волнующе, но я устал как пес, промерз и злился.

Романтика пошла тому же псу под хвост. Мысли крутились вокруг того отрезка, где мы со Смородиным словили глюки, а я, вдобавок, вырубился. Он пугал меня до чертиков. Если что — Мартын отключится вперед меня, на него надежды нет совсем, а хрупкие девушки нас, конечно, не вытащат. Сами бы вышли, и то — хлеб.

Но пока опасения не оправдывались. Воздух был «невкусным», сырым, но огонек в фонаре горел уверенно и не дрожал, значит, кислорода хватало. Похоже, то окно, которое проломил ротмистр и то, что мы оставили подпол открытым, создало тягу.

Или мы еще не дошли до разрушенных воздуховодов?

Свет выхватывал из темноты стены, неровный пол, снова стены. Ход был прямой, но местами сужался — не настолько, чтобы лезть боком, но приходилось следить за головой: низкий свод то и дело нависал так, что я машинально пригибался.

Ксения не отставала.

Позади сопела Маша — тихо, стараясь не шуметь. Мартын пыхтел в конце, его дыхание было тяжёлым. Я слышал, как он иногда задевал стену — глухой звук, сдавленное «прости господи». От него пахло сукном, махоркой и потом — густо, по-мужицки.

Фонарь в моей руке подрагивал — от дрожи, от ходьбы. Плошка тихонько позвякивала о дужку, я то и дело поправлял ручку, чтобы не гремела лишний раз. Свет был неровный, тусклый, но глаза привыкли, и я видел метра на два-три вперёд. Дальше стояла темень.

Шагов почти не слышалось — мы шли медленно, переставляли ноги осторожно. Пол был мягкий, земляной, иногда сапог нащупывал под собой утоптанную неровность, но камешек ни разу не хрустнул.

Княжна Трубецкая переставляла ноги довольно уверенно, её пальцы лежали у меня на запястье и это было единственным теплом, которое я чувствовал. От нее пахло не тонкими французскими духами, а мылом и яблоками, так мило и по-домашнему, что я начал улыбаться…

А потом её кисть вдруг сжались. Крепко. Я покосился назад — насколько позволяла теснота. Ксения смотрела не на меня, а в черноту за моей спиной, после перевела взгляд на стену, на пол, снова в черноту. Глаза поблескивали не банальным страхом, а азартом охотника или ученого.

— Ваша светлость, что там? — тихо спросил я. — Вы что-то увидели

Она мотнула головой, чуть подвинулась ближе.

Позади послышался шорох — Маша что-то спросила у Мартына. И тут же, из темноты, донёсся глухой, на одном дыхании, бубнёж:

— Отче наш, иже еси на небесех…

Мартын читал молитву. Тихо, ровно, без надрыва. Слова накладывались на шорох шагов, на звон плошки, но в целом это не мешало. Если ему так спокойнее — пусть.

Я перехватил фонарь поудобнее и пошёл дальше. Впереди, где-то там, был тот отрезок, где мы со Смородиным словили глюки. Где я вырубился. Здесь или дальше?

Усталость этого бесконечного дня сыграла со мной злую шутку. Обычно я неплохо ориентируюсь в пространстве и определяю время до трех — пяти минут… Но сейчас я был уверен, что мы тут торчим со дня сотворения мира и совершенно не уверен, где именно «тут».

— Ход… Откуда вы о нем узнали? — неожиданно спросила княжна.

— Накоротке знаком с теми, кто его копал, — решил не врать я.

— Эти… полоумные? ­— подала голос Мария Гавриловна, — которые ждут блудницу вавилонскую верхом на звере?

— Они самые, — отозвался я, ­— не поверите, барышни, но среди них есть вполне