Второй шанс для Лекаря. Том 2 - Алексей Аржанов

люди. А отчего? Оттого, что кровь молодая играла и выход себе искала! А эти нынешние где кровь-то гоняют? По гостиным да по книжкам! От того и хилые, от того и бледные, что застоялись, как жеребцы в тесном стойле!

Отец только кивал.

— И заметь, Алексей Петрович, — гремел барон, входя во вкус, — я ведь не о баловстве толкую. Молодая дурь, она перебродит, как вино, и станет крепка. Худо не то, что молодой глуп, глупость лечится годами. Худо, когда он с молодости стариком становится. Кисел да книжен, когда в нём огня нет. Вот чего я в нынешних не терплю. Ни огня, ни удали. Всё бы им рассуждать да носы морщить.

— А по мне, Пётр Кузьмич, — вставил я, — иной огонь тише горит, да жарче греет. Не всякая удаль себя так яро показывает!

— Тьфу на тебя с твоими прибаутками! — барон замахал трубкой. — Ты мне зубы не заговаривай, лекарь. Огонь — он огонь и есть, его видать.

Он вдруг умолк на полуслове, и я увидел, как в глазах его загорелась какая-то мысль, живая и озорная, разом скинувшая с него лет двадцать. Пётр Кузьмич оглядел меня с ног до головы придирчивым хозяйским взглядом, будто прикидывал что-то, потом перевёл этот взгляд на отца, и оба они, кажется, поняли друг друга без слов, как понимают старые приятели.

— А знаешь что, Алексей Петрович, — барон медленно отставил трубку. — Довольно ему над скляницами чахнуть да по больницам сохнуть. Этак он у нас и вовсе в бумажную душу обратится. Мальчишке воздух нужен, простор, кровь разогнать!

— И то, — согласился отец, тоже оживляясь. — Засиделся он.

Барон ухмыльнулся, поднялся во весь рост, и в лице его не осталось ничего от давешнего благодушного ворчуна. Стоял старый охотник, учуявший зверя.

— Решено! — объявил он, и голос его раскатился по всей гостиной. — Едем на охоту!

Глава 17

Сборы начались ещё накануне, с вечера, и дом Бутурлиных я не узнал.

И мой отец, и барон Бутурлин разом помолодели лет на двадцать. Барон самолично перетряс на дворе всю охотничью снасть, перебрал арапники и сворные ремни, погонял Гришку на чердак и обратно раз десять, а под конец затрубил в рог, да так, что у кухарки, по её собственным словам, скисло молоко. Дарья Гавриловна ходила за мужем по пятам.

— Пётр Кузьмич, побожитесь, что Николеньку от себя не отпустите. Обещайте, молю! — беспокоилась мать семейства.

— Побожился уже, матушка. Дважды.

— Побожитесь в третий. Для верности, — настояла она.

Пётр Кузьмич божился в третий раз и трубил снова.

На охоту мы и в самом деле отправились. Я с отцом, барон и оба его сына. При детях поехал Готье, чтобы присматривал.

Анастасию решили оставить дома, поскольку та приболела. Ничего серьёзного, обычная простуда. С нею осталась Дарья Гавриловна, и от больной дочери её не оторвали бы теперь и пушки. Я перед отъездом отдал распоряжение, как её лечить.

Договорился с Мейером, чтобы меня на этот срок подменили в больнице. Лекарское дело важно, но пропустить такое мероприятие я не имел права. Столько читал и видел в фильмах, как дворяне отправляются на охоту. Разве мог я упустить такой шанс?

За ужином старики схлестнулись в первый раз. Из-за дороги.

— Поедем Московским трактом, а от столба просёлком на Клыковку, — объявил барон. — Я тот просёлок наизусть помню.

— Просёлком крюк, — отозвался отец. — Правее дорога лежит, короче вёрст на пять.

— Нет там дороги, Алексей Петрович. Тропа коровья.

— Дорога. Я по ней в восемьдесят девятом ремонтных лошадей гонял.

— То-то ты их тогда две недели гонял. Мы уж думали, ты с ними в Швецию ушёл! — рассмеялся барон.

Они препирались до самого чая, поминая друг другу разные передряги и какой-то мост, который один из них в молодости навёл не там. Дарья Гавриловна глядела на обоих с умилением. Я помалкивал и мотал на ус. Спорить эти двое умели завораживающе, со смаком, как умеют одни только старые друзья.

Наверху я собирал свою сумку. Корпия, вощёные нити и кривые иглы в жестянке, жгут, пара лубков, штоф хлебного вина для ран. Отдельно, в тряпице, склянка с каплями для барона, про которую в этом доме вечно забывали. Чаще всего о них вспоминал я, потом Дарья Гавриловна и лишь после — сам барон.

Перед выходом в дверях остановился отец.

— На охоту с лекарским коробом, — хмыкнул он.

— Поле, батюшка. На поле всякое случается, — пояснил я.

Он поглядел, как я увязываю ремень, и добавил негромко:

— Снасть-то охотничья у тебя своя была. Дедовская. Рог оправной, нож черкасский.

Я промолчал. Мы оба знали, куда девалась дедовская снасть. Вернее, отец знал, а я лишь догадывался. Но очевидно, что всё делось туда же, куда уходило у прежнего Михайлы всё, к чему он прикасался. Отец постоял ещё, побарабанил пальцами по косяку своё «раз-два-три» и ушёл, не сказав более ни слова. Разговор этот отложился сам собой, и додумывать его я оставил на потом.

Митя в эту ночь, кажется, не спал вовсе. Николенька храбрился и дважды приходил спрашивать, берут ли на охоту сабли. Луке Осиповичу велено было состоять при детях, и он принял это с поклоном, каменно вежливым, по которому я так и не понял, рад он или, наоборот, расстроен.

А я, задув свечу, ещё раз проверил свой расчёт. До первой лихорадки у моей тайной больной оставалось дней пять, никак не менее. Скопин знал, куда слать нарочного. Окно было выверено, и расчёт этот меня грел. Ровно до завтрашней ночи.

Выехали затемно, двумя экипажами и верхами, и к позднему утру, намесив грязи по колено, добрались до Клыковки.

Василий Фомич Клыков оказался мужчиной коротким, широким и красным, с голосом, каким впору командовать батареей. Барона он сгрёб в охапку прямо у коляски.

— Пётр Кузьмич! Какая радость тебя увидеть! Живой! — пророкотал он.

Через мгновение я услышал, как Клыков уже чуть тише назвал барона Петрухой.

И это меня поразило.

Петрухой барона при мне не звал ещё никто. Барон хохотнул, стерпел и обнял в ответ. Отца Клыков приветствовал по чину, с полупоклоном, а на мне остановился и оглядел всего, от шапки до сапог, как лошадь на торгу.

Меня ему уже представили заранее.

— Лекарь, стало быть. Псовой