Второй шанс для Лекаря. Том 2 - Алексей Аржанов

— Посторонись, лекарь. От пёсьего зуба лекарство одно — калёным прижечь. Не то водобоязнь приключится, я эту страсть видал, не приведи господь! — заявил Василий Фомич.

Прошка сделался белей полотна и попятился вместе с лавкой. Я заступил ему дорогу.

— Василий Фомич, остановитесь, — велел я. — Псы ваши разве бешеные?

— Типун тебе на язык! Здоровей нас с тобой!

— Здоровей. Они над зверем сцепились, добычу делили. Бешеный пёс не делит, он всё подряд рвёт — и своих, и чужих, без всякой причины. У ваших причина была, и оба нынче воду пьют. Так?

— Пьют, — нехотя признал Клыков. — Ну?

— Водобоязни от здорового пса не бывает. А кочергой вы парню руку спалите до жилы, и будет у вас выжлятник сухорукий. Кто вам тогда свору поведёт? — рассуждал я.

Клыков стоял с кочергой, и видно было, как он не может определиться. Верить мне или нет.

— Сделаем так, — заговорил я. — Обоих кобелей нынче же на цепь и глядеть десять дней. Взбесится хоть один, воду пить перестанет — тогда мой грех, тогда жгите что хотите, и меня первого. А не взбесится — парень при руке останется. Рану я промою и уберу, только наглухо зашивать не стану, укушенное наглухо не шьют, ране дышать надобно. Так меня один лекарь учил, а он на своём веку укусов повидал поболе нашего.

Про себя я думал другое. Про анаэробную флору в колотых карманах, про столбняк, про то, что от бешенства и в моём веке спасала лишь вакцина, до которой отсюда восемьдесят лет. Но кобели были свои, риск ничтожен, а вот кочерга искалечила бы парня вернее собаки.

— Перевидел прежде Петрухи… И русака, и лису прочёл… — Клыков с лязгом сунул кочергу обратно в печь. — Быть по-твоему. Но псов на цепь сей же час! Ерофей!

Руку я вычистил, уложил корпию, повязал и подвесил на косынке. Прошка глядел на белую повязку как на генеральскую ленту.

— Барин… а рука-то заживёт? Мне без руки никак, я же при своре.

— Заживёт. Дней десять псов не дразни, повязку не мочи, вот и вся твоя служба. Через две недели будешь своих кобелей за уши таскать.

Он расцвёл так, что веснушки проступили.

За стол сели в сумерках. Была у нас и дичина, и наливка, и вышел даже пирог с зайчатиной, который Клыков резал сам, никому не доверяя. Первую чарку подняли за государево воинство. У Клыкова старший сын шёл с полком где-то там же, где Сергей Бутурлин, и на минуту оба старика помрачнели. Выпили молча, а потом уже отошли от этого разговора и принялись болтать на другие темы.

Меня же интересовала судьба моего второго брата. Я знаю, что он тоже в военное ремесло подался. Вышло так, что в семье Алексея Петровича Салтыкова было три совершенно разных сына.

Чиновник, военный и лекарь.

Но расспрашивать про второго брата я пока не стал. Ещё с первым не всё ясно — уж больно, видать, напряжённые отношения были у прежнего Михаила со своей семьёй.

Вторую чарку Клыков наливал уже, диктуя весёлый тост. Я вместе со стариками не пил, поскольку спиртное всегда привык избегать, но и портить им праздник своими лекарскими нравоучениями не стал.

— А вторую, господа, пью за лекаря! — прогремел Клыков. — Утром, грешен, думал, лекаришка столичный, комнатный. А в поле человеку цена видна. Зверя перевидел, лису прочёл, Прошку от кочерги моей дурацкой отбил. Василий Клыков ошибки признавать умеет!

Пили и за пороховницу с щенком, оставшиеся при хозяевах, и тут Клыков расщедрился окончательно. Он вынес из сеней за пазухой толстого, сонного кутёнка и сунул его Мите.

— Держи, кавалер. За то, что при крови не сомлел и товарища в беде не бросил. Из тебя охотник выйдет, попомни моё слово.

Митя обмер и держал щенка как нечто совершенно драгоценное. Николенька немедленно объявил, что жить кутёнок будет в детской, и они с братом тут же, за столом, переругались о кличке.

Старики тем временем делили меня так, как давеча кобели русака.

— Моя наука! — гудел Бутурлин. — Я ему сказывал, стой пнём. Он и стоял!

— Твоя? А про то, что молчать надобно, кто ему толковал? — хмыкнул Клыков. — Твоя наука у тебя самого вон какая, лису к оврагу ждал!

— А ты к берёзам!

— Наука тут ни при чём, — негромко сказал отец, глядя в свою чарку. — Глаз у него. Свой.

Старики разом смолкли.

Лука Осипович весь вечер сидел тихо, но и его внимание стариков не миновало. Клыков, разомлев, ткнул в него пальцем.

— А скажи-ка, мусью. Я весь день гляжу, посадка у тебя строевая. Кавалерийская посадка, меня не обманешь. Где выучка?

— В юности, сударь, — ровно ответил Готье и более не прибавил ничего.

Клыков открыл было рот, поймал взгляд барона и рот закрыл. А я в который раз подумал, что про юность нашего учителя я знаю ровно столько же, сколько про ссору Михайлы с братом. То есть ничего.

Засиделись. Спохватились, когда за окнами стояла уже сплошная чернота, и от низин к мызе тянуло сырым холодом.

— Оставались бы, — сказал Клыков, выглянув на крыльцо. — Ишь, затягивает с лугов. Или хоть Ерофея вам дам, он тут каждую кочку знает, проводит вас.

И вот тут старики оскорбились. Хором.

— Пять вёрст! — загремел барон. — Я тут, Василий Фомич, зайцев гонял, когда твоей мызы в помине не было!

— Дорогу я днём приметил, — поддержал отец. — Выйдем на большак, а там хоть с закрытыми глазами.

— Зачем на большак? — тут же воскликнул Бутурлин. — Напрямки через лог, версту срежем. Просека там!

— Через лог по такой сыри? Нет, Пётр Кузьмич, пойдём большаком, — продолжил спорить отец.

— Просекой! — не унимался Бутурлин.

Они сцепились снова, уже между собой, и спор решился так, как решаются все споры двух уверенных людей. Каждый остался при своём, а поехали в итоге так, как настоял Бутурлин. Отец, видать, решил сдаться ему, чтобы спор не вышел вечным. Я сунулся было со своим словом, что дети сонные и что провожатый лишним не будет, но оба меня проигнорировали.

— Молод ещё стариков учить! — буркнул Бутурлин. — Садись в седло, Михайло Алексеич.

Выехали весело, с фонарём, гуськом