Второй шанс для Лекаря. Том 2 - Алексей Аржанов

Мы двинулись дальше, и в тишине стало слышно, как в коляске шепчет Николенька.

— Лука Осипович. А волки в туман ходят?

— Волки, Николай, в такой туман сидят по домам, — ответил Готье со всей серьёзностью. — У них там тепло и сухо. Им нынче можно только завидовать.

— А я и не боюсь. Я спрашиваю.

— Конечно не боишься, — без иронии ответил учитель. — Это заметно всякому.

Через полчаса я поймал носом дым. Ещё через десять минут впереди забрехала собака, из тумана выплыла изгородь, а за нею знакомая крыша. Кобыла привела нас к мызе и встала у ворот с видом самым будничным, точно мы за тем и выезжали.

В доме ещё дышала печь. Я раздул угли, велел стащить с детей всё мокрое до нитки и растереть обоих хлебным вином из моего штофа. Николеньку тёр Готье, Митю я сам, докрасна, пока мальчишка не начал ойкать и смеяться разом. Потом обоих в тулупы, к печи, и горячего питья с мёдом. Барона, который порывался таскать дрова, я усадил силой.

— Да посидите же вы, Пётр Кузьмич. Дрова у нас есть. Второго такого приключения нам нынче не надобно. Согласны же? Или опять поспорим?

И он сел.

— Командир выискался, — проворчал он, устраивая ладони на коленях. — В моём полку тебя бы за такой тон…

— В вашем полку меня бы высекли, знаю, — перебил его я. — Пейте, Пётр Кузьмич. Мёд стынет.

Он фыркнул в усы, но выпил. Николенька, которого Готье докрасна оттирал у печи, стучал зубами и допытывался сквозь стук:

— А мы теперь заблудшие, да? Как овцы в Писании?

— Уже нет, — успокоил его я. — Уже нашедшиеся.

Оба старика слушались меня у этой печи так, как утром слушались Ерофея в поле, и никто из них, кажется, этому уже не удивлялся.

Час спустя туман просел, в стороне усадьбы замотались огни, и во двор въехал Ерофей с двумя верховыми и фонарями. Клыков поднял людей. Понял, наконец, что до Петербурга мы так и не доехали.

— Живы? — только и спросил Ерофей, оглядев нас всех разом.

— Живы и сухи, — сказал я. — Веди домой, Ерофей. С нас на сегодня приключений довольно.

Утром, перед отъездом, старики платили по закладам. Барон сделал это громко, при всех, как всё, что он делал.

— Слово моё твёрдое! — объявил он за столом. — В трубки твои, Михайло Алексеич, вкладываюсь вдвое против прежнего. И попробуй только с этими деньгами не прославиться.

Отец расплатился иначе. Вполголоса, глядя на лошадей.

— Бумаги свои готовь. Которые по лекарской части. Погляжу, чем помочь. Я сказал, видно будет. Вот и видно стало. Слова бросать на ветер я не привык. Поэтому поддержу твои начинания, Михаил. Иначе и не могу. Но будет от меня лишь одна короткая поддержка.

— Дальше я сам, как и всегда, — кивнул я. — Благодарю, отец. О большем просить и не стал бы.

Всю дорогу до города я думал о двух вещах. О том, что нынешняя ночь дала мне больше иного года, и о том, как ровно сидел в тумане наш учитель, как командовал детям коротко, в два слова, и как эти команды исполнялись прежде, чем бывали поняты. Гувернёров такому не учат нигде.

Кем же был Лука Осипович до своей юности? Простым дворянином? Нет уж, вряд ли. Что-то здесь не так. И это тайну я узнаю нескоро. И то не факт, что узнаю.

Хотя… Зная мой характер…

Да я ж до любой истины докопаюсь!

Рано или поздно.

* * *

Через день я стоял в знакомом переулке за Фурштатской, у наёмного дома, и глядел, как помощник Ртищева Фомич увязывает на возке дорожный сундучок.

Ртищев вышел ко мне на крыльцо сам. В дорожном платье, затянутый, ещё худой, но худоба его сделалась уже строевая, сухая. Щёки его взялись цветом, шаг сделался твёрд, и есть он, по словам матери, стал так, что кухарка крестилась. Я глядел на него и подводил про себя счёт. Молодое тело, сухая неделя после хинина, еда встала впрок. Он был здоров. Годен, как пишут в полковых бумагах.

Говорить ему было трудно. Он начал с лошадей, потом свернул на прогоны и осеннюю грязь, потом выругал ямскую контору. Я слушал и ждал, и он злился, что я жду, и от злости краснел шеей. Потом шагнул, как в холодную воду.

— Благодарю вас, — сказал он твёрдо и глядя мне в глаза. — За лечение. И за молчание. Того и другого я не забуду, сколько проживу, — он помолчал, и следующее далось ему тяжелее всего. — И ещё. Про старое. Я вас, Михаил, задел словом. И семью Бутурлиных задел. А Сергея Петровича ещё и железом задеть умудрился. Я всё помню, сударь. Простите, коли можете.

— Это вы не мне должны сказать.

— Знаю, — желваки его напряглись. — Сведёт война с Бутурлиным, повинюсь перед ним сам. Даю слово. Хотя… Честно скажу, помирать от лихорадки мне проще, чем просить у кого-то прощения.

Оттого это и ценно. Он говорит со мной искренне.

— Верю, — кивнул я. — Видел и то и другое.

Он коротко, неумело усмехнулся, и на минуту разговор у нас пошёл легче.

— Склянку вашу берегу пуще пороху, — сказал он. — В полку, сказывают, лихорадки злее француза.

— Так и есть. Порошок делите, как я расписал. И другим не жалейте, вам одной склянки на роту хватит, если с умом тратить будете.

— С умом… — он хмыкнул. — Первый раз в жизни еду на войну с умом. Чудно.

У повозки поручик вдруг остановился и обернулся на полдороге.

— Скажите прямо, лекарь. Болезнь воротиться может? Там, на войне, — голос он держал ровно, но пальцы его мяли перчатку. — Свалюсь в самый час, когда падать нельзя?

— Может, — сказал я так же прямо. — Болезнь эта умеет прикидываться ушедшей. Затрясёт с холода, через день в тот же час, и вы её узнаете. Тогда порошок по моей росписи, три дня кряду, и отлежать сутки. Сделаете так — встанете. Не сделаете — сляжете надолго и не в своей воле.

— Отлежать? В походе-то? — он усмехнулся углом рта. — Вы, я гляжу, войны не видали.

— Зато