Второй шанс для Лекаря. Том 2 - Алексей Аржанов

Хотя… Как раз наоборот. Просто стиль я его ещё не так хорошо изучил.

Он вошёл в мою комнату, оглядел меня, бумаги на столе, дозволение с печатью, и взгляд его изменился.

Будто ему уже было известно о том, что я получил это письмо.

— Уже знаете, — заключил он с удовольствием. — А я-то летел первым рассказать.

— Ну надо же, до чего же хорошо вы осведомлены, — подметил я, а затем решил прощупать почву. — Быть может, вы ещё и про обед…

— Про обед ваших недругов? — Жадовский ухмыльнулся. — Знаю. Рассчитывал, правда, что вы не в курсе. Очень уж хотел рассказать вам лично. Но раз уж новости вам напели раньше меня… — Он уселся, закинул ногу на ногу. — Тогда слушайте, чего не знаете. Кампания Аристарха Модестовича Красовского захлебнулась, не начавшись. Подписей под его учёным мнением собралось четыре, и две из них он, подозреваю, купил. Никогда не догадаетесь, кто отказал ему первым.

— Не стану гадать, говорите прямо, — попросил я. — Вы ведь для того и заехали ко мне. Чтобы посмотреть, как я удивляюсь.

— Господин Красовский собирал подписи по гостиным. И так уж вышло, что заглянул он к владелице одного салона… Другими словами, к Елене Гагиной. Она-то первой и дала отказ на его сообщение.

Елена Гагина… Помню её. И помню наш с ней разговор. Мы пересеклись уже дважды. Сначала на званном ужине у Загряжских, а потом у Полторацкого. И оба раза она сама подходила ко мне, намеренно уделяя своё внимание.

Любопытно… Выходит, и за спиной она оказалась готова выступить на моей стороне? Интересно, почему?

— Очень рад слышать, что госпожа Гагина поступила именно так, — кивнул я.

— Она сказала, что наука в её доме неподсудна. Тем более вы её искренне заинтересовали своими трубками. А уж с вашей печатной бумагой, — он кивнул на дозволение, — и вовсе смешно выйдет. Против цензуры не поспоришь, сударь. И даже Красовский тут ничего сделать не сможет.

— Аполлон Гаврилович, — я решил перейти к главному вопросу. — А записку мне не вы прислали? Представившись доброжелателем.

Уж больно много он знает. Не могу это не уточнить.

Жадовский поднял бровь. Удивление его бывает сыгранным. Это же было настоящим, от неожиданности он даже забыл сострить.

— Записку? Я, сударь, записок не пишу. Я приезжаю сам, это куда эффектнее. И потом, помилуйте, какой из меня доброжелатель. Я злопыхатель с добрыми намерениями, это совсем иной жанр. — Он рассмеялся, а затем уже поглядел на меня уже без улыбки. — Стало быть, у вас завёлся доброхот? Поздравляю! И не ломайте голову, кто таков, всё равно не поймёте, так часто бывает в местных кругах. Вы за короткое время вылечили много людей и успели прилично нашуметь.

— Другими словами, теперь у меня больше союзников, чем я думаю? — спросил я.

— И да, и нет. У вас, Михайло Алексеич, глаза и уши в городе появились. Я бы на вашем месте гордился. И на всякий случай побаивался. Ведь многие пытаются казаться доброжелателями, — он поднялся. — Но не все таковыми являются.

И я с ним согласен. Одним из таких «доброжелателей» казался мне сам Жадовский. Странный тип, и расспрашивать его о мотивах нет смысла. Я даже не стал озвучивать этот вопрос. Он мной заинтересован — это факт.

Но что ему нужно?

Остаётся лишь держать ухо востро и ждать, когда он сам покажет свои мотивы.

Аполлон Гаврилович уехал, и как только он отбыл я сразу же отметил для себя, что Жадовский был прав в главном. Перебирать лица бессмысленно, их слишком много. Кто-то из этих многих сидел близко к чужому столу, писал печатными буквами и спарывал пуговицы. И чего он хотел на самом деле, я не знал.

На медицинском поле идёт война. Но на этой войне у меня, выходит, был лазутчик, и я не знал, на кого он служит.

* * *

Отец уезжал в четверг, и в среду вечером они с бароном сидели за наливкой последний раз.

Я сидел с ними третьим, больше слушал. И не зря. Как раз в этот раз мне удалось узнать ответ на вопрос, который меня уже очень давно беспокоил.

— А второй-то твой как, Алексей Петрович? Военный который. Всё собираюсь спросить, да ты о нём молчишь, — произнёс Бутурлин.

Вот! Тот вопрос, который я сам не мог задать отцу. Мой второй брат. Я даже имени его не знаю, а потому не мог вызнать у отца, как обстоят дела у ещё одного Салтыкова.

Не мог же я спросить: «Как там дела у твоего среднего сына?»

Прозвучало бы нелепо.

— Павел, — сказал отец ровно. — Он сейчас Москве. Капитаном при гарнизонном полку. Женат, дети. Служба сытая. Караулы, склады, рекрутские партии.

— Гарнизон, — барон покрутил рюмку. — Что ж. Служба и служба.

— Служба и служба, — согласился отец, но в голосе его промелькнули странные печальные нотки. И чтобы понять их природу я продолжил слушать.

— Зато при жене, при детях, — барон вздохнул в усы. — Мой-то вон где-то в Моравии грязь месит. Пишет, мол, весело им. Веселье их знаю я, сам таким весёлым хаживал… Было дела. Хотя, чего я тебе рассказываю… Ты и сам всё знаешь.

— Твой при деле, Пётр Кузьмич, — сказал отец. — Об его службе тебе перед людьми говорить не совестно.

Барон хмыкнул и спорить не стал, а отец перевёл разговор на Андрея.

Тут-то я всё сразу же и понял. Вот почему отец чаще вспоминает старшего сына, трудящегося в качестве чиновника.

Сын в мундире у него был, да мундир этот стерёг московские склады, и для старого вояки такая служба стояла ниже сенатской бумаги. Гарнизон, похоже, отец не больно-то жаловал, поскольку хотел, чтобы сын проявил себя на войне.

Странно, на мой взгляд. Все устроены — и хорошо! Но спорить на эту тему я точно не стану. Отец гордился Андреем и молчал о Павле. А про меня до сего месяца и вовсе старался лишний раз не вспоминать.

К сыновьям он строг, поскольку оценивает их строго через призму своих взглядов. Но даже такого человека мне удалось частично переманить на свою сторону.

Я смог ему доказать, что способен на многое. И это только начало.

Утром к восьми подали карету. Отец простился с