Второй шанс для Лекаря. Том 2 - Алексей Аржанов

— Бумагу твою я снёс куда надобно. Сам, вчерашним днём. Дальше она пойдёт своим ходом, ты в неё не лезь и никого не торопи. Торопливых просителей в России не любят. — Он натянул перчатку, поглядел мимо меня, на улицу. — Трудись дальше, раз уж взялся за это дело. И ещё… Мать пишет, чтоб ты писал. Пиши.

— Буду, батюшка, — кивнул я.

Он сел в карету, устроился, положил руки на трость.

— С Андреем… — начал он и не договорил. Помолчал, глядя перед собой. — Сам увидишь.

Дверца хлопнула, кучер тронул. Я стоял на крыльце, покуда карета не свернула за угол.

Отцовский надзор меня больше не побеспокоит. Но скоро появится старший брат.

И к этому я должен быть тоже готов.

* * *

За мной прислали в тот же вечер, в девятом часу, как и было оговорено со Скопиным. Через него мне передали записку той няньки, что следил за вдовой с сифилисом.

Настало время узнать, как повлияло на Елизавету Веженскую моё особенное лечение.

По записке я сразу понял, что приступ случился день в день, как я и думал. Малярия взяла своё. Принялась выжигать и болезнь и саму вдову.

Я схватил саквояж, меня подобрала знакомая карета и через двадцать минут я уже был у того самого дома.

Тут же я заметил, что у крыльца стояла чужая карета. Хорошая, с фонарями, с гербом на дверце, который я не успел разглядеть в темноте. И почему-то я посчитал это нехорошим признаком.

В передней меня встретили двое.

Первый, господин лет пятидесяти, сухой, в тёмном, поднялся мне навстречу с полупоклоном и заговорил прежде, чем я успел назваться. Голос у него был мягкий, но крайне неприятный.

— Вы, надобно полагать, тот самый лекарь. — Слово «тот самый» он подал так, что в нём уместилось сразу несколько смыслов. — А мы родня, сударь. Ближайшая. Прослышали, что бедняжке хуже, и сочли долгом явиться… Она ведь так одинока. Мы уж ещё одного знакомого лекаря звать хотели, человека с именем, но потом вспомнили, что вас же наняли, и чуть об этом не забыли!

Какая глупость… Я ведь прекрасно понимаю, как оказался в этом доме. Кто-то в семье хочет вдову спасти, а другие — убить. И теперь они, видимо, запутались. Никак не могут понять, на чьей я стороне выступаю.

— Не нужен другой лекарь. Моей помощи достаточно, — подтвердил я.

— И что вы можете сказать о бедняжке? — Он сложил руки на животе, резко перевёл тему. — Столько уже мучается. Иной раз глядишь на неё и думаешь, грешным делом, что и отмучиться ей было бы легче.

— Придержите язык, — глухо сказали от окна.

Там стоял другой мужчина. Тоже, видимо, родственник. Спорить с ним мой собеседник не стал.

Из тени показался человек лет тридцати пяти, крепкий, лицо мрачное, руки за спиной. Он глядел на дверь спальни, и на скулах у него ходили желваки. На меня он оглянулся один раз, коротко, и в этом взгляде я прочёл не любопытство.

Он меня взвешивал.

Нянька выскочила ко мне со свечой, и по лицу её я понял всё раньше слов. В коридоре, у самой спальни, она принялась шептать:

— Барин, не смела я их не пустить, родня же, воля ихняя… Барин, милый, совсем ей плохо стало. Что же делать?

Приступ шёл тяжкий, намного тяжелее, чем я себе рассчитывал. Она горела.

— Лёд весь, какой есть в леднике. Колотый, в холстину, — бросил я няньке через плечо. — И воды кипячёной, остудить. Живо.

Сорок один градус, если не больше. Я чувствовал жар ладонью через рубашку, не касаясь. Дрожь уже отошла, шёл сухой злой огонь, дыхание частило, и пульс под моими пальцами сильно менялся, становился быстрым и мелким.

Я делал что положено. Обтирание, лёд из погреба к голове, питьё с ложки. Нянька держала свечу, в дверях спальни стояли оба родственника, и старший всё говорил, мягко, не умолкая, что на всё воля Божья и что бедняжка очень устала.

— Не пора ли, сударь, за священником послать? — осведомился он в какую-то минуту, сладко и скорбно.

— За льдом пошлите, — ответил я, не оборачиваясь. — Священник подождёт.

Кто-то из наблюдавших за нами родственников хмыкнул. Причём одобрительно.

А потом пациентка моя замолчала. Выдала последнее слово в бреду и затихла. Тут же обмякла, и рука её, которую я держал, сделалась чужой. Я попытался нащупать пульс на шее, но…

Пульса не было. Грудь не поднималась.

Неужто сердце остановилось?

А вот теперь пошёл обратный отсчёт. Я принялся мыслить и действовать на чистых инстинктах медика.

Сердце может сорваться на высоте такого жара, это правда, я знал это из опыта. Может.

Но почему-то мне кажется, что случилось это отнюдь не из-за малярии. Есть другая причина. И причина эта как-то связана с появлением тех самых родственников…

Проклятье!

У меня оставалось четыре минуты, и я один в этом веке знал, что с ними делать. Качать сердце. Руками, через грудь, тридцать нажатий, два вдоха, и не останавливаться. Простая наука моего столетия, которой здесь не знает никто, которую здесь не поймёт никто.

Правда, вдохи лучше не делать вовсе. В моём же веке было доказано, что в первые минуты после остановки сердца в крови ещё достаточно кислорода, и важнее всего именно качать. И это мне в плюс, поскольку, проводя искусственное дыхание, я всё же рискую и сам заразиться от неё сифилисом.

Но есть и более серьёзная проблема.

Для всякого, кто стоит сейчас в этих дверях, сердечно-лёгочная реанимация будет выглядеть, как что-то оскорбительное. Чужой в доме мужчина, наёмный лекарь, рвёт одеяло, кладёт руки на грудь беспомощной даме и давит, налегая всем весом, раз за разом. При родне. При свидетелях. За такое в этом веке не жалуются. За такое стреляются, судятся и стирают человека в порошок.

А если я этого не сделаю, через четыре минуты её не станет.

Выбора здесь невелик.

Либо дать ей умереть, либо спасать. Спасать, рискуя собой

В комнате, где находился человек, который с самого начала желал ей смерти.

Закончив эту мысль, я сдёрнул с неё одеяло.

От авторов

Милостивые государи и сударыни!

Примите нашу искреннюю признательность за оказанную поддержку. Осмелимся напомнить: всякий новый лайк дивным образом прибавляет