Второй шанс для Лекаря. Том 2 - Алексей Аржанов

Ты просишь денег, а просить надобно имени. Деньги казна жалеет, имя ей ничего не стоит. Пиши. Дабы слуховая трубка, лекарем Салтыковым измышленная, имя его носила и никем иным под своим именем делаема быть не могла… Вот так проси. Остальное приложится.

— А пойдёт бумага через кого?

— Через людей пойдёт, — отец поставил точку и поглядел на лист издали, щурясь. — Люди мне эти знакомы. Не все добрые, зато все должные.

— И долго ей ходить, бумаге? — уточнил я.

— Год проходит. Может, полтора. Бумага в России ходит шагом. Зато уж как дойдёт… так встанет накрепко! — он присыпал лист песком, стряхнул. — Трубку свою покажи.

Я подал ему буковую трубку. Отец повертел её в пальцах, заглянул в раструб, зачем-то постучал ногтем по дереву и вернул.

— Простая штука, — хмыкнул он.

— Простые дольше живут, батюшка.

— Это верно, — согласился он неожиданно легко.

Писал он ровно, старым писарским почерком, и в строке «лекарем Михайлой Салтыковым» вывел моё имя так тщательно, как выводят имена в родословных книгах. Ни слова про недостойное занятие сказано не было. Ни в тот вечер, ни после. У отца это и было платой по закладу, и цену этой платы мы оба знали. Объяснять её друг другу было незачем.

Уже поднявшись, он помолчал, глядя, как я убираю трубку в футляр, и сказал негромко, в сторону.

— Дед твой лошадьми очень уж любил заниматься. Понимал их как человека. И лечить даже их мог, можешь себе такое представить? Лучше всякого коновала. Вся округа к нему водила, а ему совестно было, при гостях запрещал о том поминать. Порода у нас Салтыковых, стало быть, такая. Руки в ней лекарские сидят. Только прежде мы этих рук стыдились. А вот оно как выходит… Дед твоей лошадям помогал, хоть и был очень важным человеком. А ты людям.

Я замер с футляром в руках. Про деда с рогатиной слышал от отца десять раз. А вот про деда с лошадьми услышал впервые.

— А вы, батюшка?

— А я бумагу подам. Сделаю то, что могу. Сам этим делом займусь прежде отъезда. На той неделе еду в Москву, загостился тут. Дела мои сделаны, Андрею, брату твоему, место устроено, прочее без меня дойдёт, — он свернул прошение трубкой и постучал ею по ладони, раз-два-три. Очень странная привычка. В своём веке я бы сказал, что это связано с нервами. А здесь могу лишь об этом подумать. — А ты лечи, Михаил. Лечи, раз умеешь. А прочее приложится.

* * *

Признаться, в аптеку Лемке я уже приходил как к себе домой. И с большим удовольствием наслаждался запахом трав и духом нашей с ним общей работы. Пахло там теперь свежим воском и хинной горечью, и на прилавке рядком стояла наша первая настоящая партия. Тёмное стекло, сургуч, и на каждой склянке клеймо, оттиснутое по сырому. «Лемке и Салтыковъ».

— Тридцать склянок, — Лемке огладил крайнюю ладонью. — К Рождеству сделаем сто. Спрашивают уже из трёх аптек, и все три норовят перекупить оптом.

— Перекупят и разбавят, — сказал я. — Потому в «Ведомости» дадим объявление. С пробой.

В главную местную газету, как мы и планировали. Отлично!

А проба была нашим щитом получше всякого клейма. По сути это обычный пробник, каким часто пользовались в моём веке. Часть товара. Достаточно, чтобы понять его ценность, а затем захотеть приобрести.

Крупинка на воду, капля кислого, поднести к свету, и подлинный хинин отзовётся голубым огоньком. Труха не отзовётся ничем. Всякий покупатель мог проверить нас сам, и подделать это было нельзя, хоть весь сургуч мира скупи. Лемке поохал над ценою объявления и сдался.

— А образцы, — сказал я, — отошлём в военное ведомство. С описанием и пробой. Армия в походе, а лихорадка ходит за армиями следом.

— За армиями следом ходит и казённый заказ, — Лемке поглядел на меня поверх очков, и в глазах его сверкнул чистый аптекарский расчёт. — А коли заказ придёт, господин Салтыков, нам с вами коры не хватит. Кора перуанская, идёт морем. А на морях нынче, изволите знать, война.

Об этом я и сам уже думал. Но это была забота будущего года, а нынешний требовал своего.

Однако пока что мы об этом задумываться не стали. И я после нашей заготовки вернулся домой.

Дома, у Бутурлиных, вечер вышел из тех, какие потом вспоминаются годами.

Пришло письмо от Сергея. Дарья Гавриловна читала его вслух, у свечи, дважды, и оба раза голос её запинался на одних и тех же местах. Письмо было бодрое, походное. Марши, грязь по ступицу, славные товарищи, кланяюсь батюшке и матушке, а к зиме ждите с викторией.

— С викторией, — повторила Дарья Гавриловна и прижала лист к груди. — Слава тебе господи. Живой, весёлый.

— А то как же! — гудел барон. — Бутурлины в грязь лицом не ударяют. Пиши ему, матушка, чтоб берёг себя! И страну нашу защищал. Пусть не сдаётся. Как и я когда-то!

Барон слушал письмо, держа ладонь на груди, и кивал каждой строке. Я сидел тише всех. Даты на конверте я разглядел ещё в передней комнате. Вот только я один понимал, что виктории не будет.

Пока что не будет. Ждать победу ещё долго.

Следом за письмом в дом вкатился обоз от Клыкова. Дичина и записка, писанная размашистой рукой. Кобели хоть ещё и не отсидели свои десять дней, но выглядят здоровыми и злыми, как оно и должно быть. Прошка при руке и кланяется барину-лекарю, а щенка велено кормить с толком, ибо кровь у него великая. Щенка Митя к тому дню уже окрестил, и от клички этой хохотал весь дом.

Туман.

Правда, мне было не до смеха. Лучше названия и не придумать.

— А что, — защищался Митя, прижимая к себе сонного кутёнка. — Он нас из тумана вывел? Вывел. Пусть помнит! Был с нами до конца. Значит и быть ему Туманом!

Вывела нас, положим, кобыла, но спорить с таким доводом я не стал. Хорошее имя выбрал мальчишка.

За чаем отец обронил новость, которой я ждал.

— Уточнилось всё насчёт брата твоего, Михаил. К зиме Андрей будет в Петербурге. Перевод решён, служить станет здесь. С семьёй едет. А я к Рождеству ворочусь в Москву, нечего мне тут высиживать. Сдам тебя, Михайло, брату с рук на руки, как