Второй шанс для Лекаря. Том 2 - Алексей Аржанов

Весёлости хватило на полчаса.

Туман поднялся из низин как вода в наводнение, только беззвучно. Сначала пропала роща. Потом большак, которого всё не было и не было. Фонарь высвечивал три шага бурой колеи, и колея эта на глазах делалась уже и незнакомее.

— Развилка, — сказал вдруг барон и остановил лошадь. — Тут отродясь развилки не было.

— Была, — сказал отец. — Левее держи.

— Правее!

Подержали левее. Колея нырнула в лог, захлюпала и упёрлась в старую порубку, где пней было больше, чем дороги. Молча развернулись, вернулись назад, и на прежнем месте развилок оказалось уже две. Огня не было видно ни в какой стороне. Крикнули раз, крикнули другой. Туман съедал крик в трёх шагах.

— По звёздам бы маршрут взять, — пробормотал Бутурлин, задирая голову.

— Какие тебе звёзды, Пётр Кузьмич. Тут туман вокруг, как молоко! — ответил отец.

— Тогда стой. Дай припомнить. Порубка была по левую руку, стало быть…

— По правую она была.

Барон не ответил. Первый раз смолчал, хотя весь день спорил.

Николенька перестал спрашивать, скоро ли дом. У Мити, прижимавшего к груди щенка, стучали зубы, мелко, дробью. Готье молча снял с себя плащ и укрыл обоих.

А я уже думал о своём, как и всегда. О лекарском.

Мокрая ночь, октябрь, вода в низинах. Двое детей в отсыревшем платье. Старик, которому нынче уже раз отпускало грудь. Часа полтора мы ещё могли кружить безнаказанно. Дальше будет худо.

Барон подъехал к отцу вплотную. Впервые за весь этот длинный день он заговорил тихо и совершенно трезво.

— Ну, Алексей Петрович. Кажись, доигрались мы с тобой. Заблудились!

Глава 18

Старики начали было спорить, причём изо всех сил. Решали, кто гнал нас правильно, кто напутал с порубкой и на кого стоит свалить все сегодняшние грехи.

Тут уже пора мне жёстко настоять на своём мнении. Пусть они его и не хотят слушать, но в противном случае их спору не будет конца. Здесь же мы и застрянем, если срочно ничего не исправим.

— Стоим, — сказал я громко. — Никуда не едем.

Оба обернулись ко мне разом. В другой день мне бы это дорого стало, но нынче за мной было поле, заклад и лиса. Я вышел победителем из охоты, а потому моё мнение они выслушают. Выбора я им не дам, иначе из-за их ссор мы окончательно потеряемся.

— Лошади потные, дети мокрые. Покружим ещё час, застудим всех до единого, — объяснил своё мнение я. — Сперва думаем, потом едем.

Барон засопел и смолчал. Второй раз за вечер. Это уже мой личный рекорд. Сегодня, видать, сильно я переменил его мнение о себе. Да и на отца повлиять успел.

Но радоваться рано. Ещё выбраться нужно отсюда. Да чем скорее, тем лучше.

Я прислушался. Туман глушил всё на свете. Ни собачьего бреха, ни колокола, ни скрипа чужого обоза. Тянуло сыростью и прелым листом, и дымом ниоткуда не пахло.

Худо. Вот как раз сейчас я был бы рад уловить дым. А так получается, что по запаху и звуку выходить было не к чему.

И тут ко мне вплотную подъехал Готье. Он наклонился с седла и заговорил по-французски, так тихо, что слова доставались мне одному.

— Ветер, сударь. С полудня он не переменился ни разу. К мызе он дул нам в спину, я приметил. Кавалерию в тумане водят по ветру, я об этом… слышал. И второе. Кобыла под Дмитрием здешняя, Клыковская. Бросьте ей повод. Лошадь к своей конюшне придёт даже в таком молочном тумане. В таких ситуациях, на мой взгляд, животные поумнее всех нас вместе взятых будут.

Я поглядел на него. В темноте лица было не разобрать, один силуэт. Слышал он, стало быть. Хитрит Лука Осипович. Опять здесь проклёвывается его прошлое, которое он столь тщательно ото всех скрывает. Знает он куда больше, чем обычный учитель. Потому и сказал он мне свои мысли тет-а-тет. Тайно, чтобы другие не прослышали.

Что ж, допрашивать его сейчас — верх глупости. Об этом я подумаю после, а сейчас мне годился любой умный совет, чей бы он ни был.

— Есть мысль, — сказал я громко. — Ветер с полудня тянет с одной стороны, я весь день его на себе ощущаю. К мызе он бил нам в спину, стало быть, теперь держим его справа. А поведёт нас Митина кобыла. Она Клыковская, здешняя, дом свой знает. Бросим ей повод и поедем следом. И слушать всем. Где собака забрешет, там жильё.

— Скотина дорогу выберет? — барон даже задохнулся. — Лошадь⁈

Странно, что он этому удивляется. Сам ведь знает наверняка, что лошадь не хуже человека ориентируется. Беда в том, что спор этот засел в головах Бутурлина и моего отца. Потому и не желает Пётр Кузьмич передавать бразды правления животному.

— Пусть ведёт, — сказал отец из темноты. — Михаил нынче удивляет своей сноровкой. Проверено уже. Стоит довериться ему.

Против этого барону возразить было нечего. Проигранный заклад придавил его надёжнее любых резонов.

Митю с кобылой пустили вперёд, я поехал рядом, держа руку у его стремени. Кобыла постояла, повела ушами, вздохнула глубоко и пошла. Сначала шагом, нехотя, потом веселее, забирая вправо и вправо, ровно туда, куда мы, видимо, и должны были вернуться.

Мы тянулись за ней гуськом, фонарь качался, туман расступался на три шага и смыкался за спиной. Митя сидел прямой, как гвоздик, прижимал к груди щенка.

— Срам, — бурчал барон позади. — Сорок лет по полям езжу. Чтобы меня, Бутурлина, лошадь домой водила…

— Тебя, Пётр Кузьмич, не лошадь ведёт, — отозвался из темноты отец. — Тебя сын мой ведёт и твой проигрыш ему. Так что молчи уж.

На первой же развилке кобыла встала. Стояла, водила боками и дышала.

— Ну? — торжествующе спросил барон. — Что же твоя скотина? Приехали?

— Думает. Не мешайте ей, Пётр Кузьмич.

— Лошадь думает! — воскликнул он, а затем добавил, обратившись к самому себе: — Дожил Бутурлин, дожил…

Кобыла вздохнула, переступила и взяла вправо, да так уверенно, что барон подавился концом фразы. Ветер при этом остался справа от меня. И я это отметил, ведь именно там ему и полагалось быть. Ориентироваться на местности я умел, и настал тот момент,