Второй шанс для Лекаря. Том 2 - Алексей Аржанов

— Нисколько, Василий Фомич.

— Хвалю! — он ткнул мне пальцем в грудь. — Кабы соврал, я бы тебя ещё до поля насквозь увидел. Поле вранья не терпит. Ну, пойдём, погляжу, чему тебя за день выучить можно.

Экзамен он устроил мне тут же, на ходу, между конюшней и псарней.

— С которого боку к борзой подходят? — спросил Василий Фомич.

— С головы, полагаю, — предположил я.

— С ветра! Чтобы дух твой прежде тебя дошёл, она и не всполошится. А зверя перевидишь, кричать что станешь?

— Молчать, очевидно.

— Молчать станешь, всё верно! — рявкнул Клыков так, что с крыши тут же улетели птицы. — Молча арапник подымешь и поведёшь, куда зверь пошёл. Ору на моём поле я один, и у меня это выходит лучше всех в губернии.

— Да вряд ли что-то толковое из этого выйдет, Алексей Петрович, — хохотнул Бутурлин и указал взглядом на меня. — Погляди на него, он же всё перепутает.

— Поглядим, — хмыкнул отец.

Учить меня взялись все трое разом, и уже на псарне сделалось ясно, что состязание у стариков идёт двойное. И со мной они желают потягаться, и между собой.

— На месте уже стой пнём, не шуми, — наставлял барон Бутурлин. — Пень видал? Вот и стой пнём.

— Не слушай его, — перебивал Клыков. — Ты на псов гляди. Ухо у гончей подымется — стало быть, зверь близко.

— Куда ему на псов глядеть, он борзую от гончей не отличит! — махнул рукой Пётр Кузьмич.

— А ты не путай человека. Пнём стой… — усмехнулся Клыков, а затем шёпотом добавил: — Сам ты пень, Петруха.

Сразу видно, что отношения у этих людей старые. Давно уже знакомы, и близко.

— Оба хороши, — негромко подвёл отец. — Михайло, гляди на поле, дыши ровно и молчи. Прочее приложится.

Каждый дал мне по одному совету, и все они противоречили друг другу.

Псарня у Клыкова была любимым детищем. Борзых он представлял по именам как гостей, а под конец подозвал сухого, тёмного лицом мужика со спокойным взглядом.

— Ерофей. Доезжачий мой. За него мне сосед деревню давал. Деревню! Хотел выкупить у меня его. Но, как видите, я на эту сделку не пошёл. Не отдал его.

Ерофей поклонился молча. Я тоже наклонил голову и подумал про себя, что цену человеку здесь называют в деревнях, и человек при этом кланяется. Иронично. Но вслух я говорить это не стал. При своре крутился ещё вихрастый мальчишка лет четырнадцати, у которого от близости борзых глаза делались шальные от счастья. Звали его Прошкой, и был он при гончих выжлятником, самым младшим.

За полдником уговорились о деле. Поля с русаками лежали в пяти верстах, при роще, и там же стояла Клыковская мыза, охотничий дом с печью и длинным столом. План был прост и хорош: отохотиться по чернотропу, попировать на мызе и к ночи воротиться в усадьбу. Тут же составились и заклады. Другими словами, старики принялись делать ставки на предстоящую охоту.

Барон привёз своих борзых, Заграя со Стрелкой, и Клыков немедля объявил, что им за его Ласкою не поспеть и что ставит он щенка от Ласки против дедовской бароновой пороховницы.

Слышал я, что именно так дворяне и договаривались. Забавно. Когда-то вычитал это в книге, а теперь сам оказываюсь живым наблюдателем подобных событий. Щенок и пороховница.

И ставки приняты.

Барон ударил по рукам так, что зазвенела посуда.

— А с тобою, Михайло, у нас свой уговор будет, — объявил он затем, и глаза у него сделались хитрые. — Коли ты нынче зверя перевидишь прежде меня, стану до самой усадьбы величать тебя по отчеству, как настоящего охотника. Михайлой Алексеичем! Нет… Маловато. Лучше вот как сделаем. Горишь ты идеей о своих трубках. Так давай в случае твоей победы я в них больше денег вложу! О как!

Отлично, а охота постепенно становится мне особенно выгодна.

— А коли пропущу зверя? — уточнил я.

— А пропустить, будешь мне до Петербурга снасть чистить. Всю.

— Пропустит, — заключил отец.

— А если нет, батюшка? — я решил ещё у отца что-нибудь выторговать. Такие споры людей сближают, да и выгоду я с этого поимею.

Отец подумал. Пальцы его тронули столешницу, раз-два-три.

— Тогда больше ни слова не скажу о том, что медицина твоя — занятие недостойное. И, быть может, даже помогу в чём-то. Видно будет, — кратко ответил он.

Так я оказался в закладе против двух стариков разом, не умея в этой игре ничего.

Детей Готье увёл на пригорок подле мызы, откуда поле лежало как на ладони. Николеньку барон сдал ему с рук на руки, вместе с данной жене клятвой, и младший остался при учителе, надутый, но покорный. Мите же Клыков, расщедрившись, дозволил ездить при Ерофее, стремянным. Митя от такой чести сделался бел и торжествен.

Меня поставили на лаз вместе с отцом, у кустов, там были и тень, и укрытие. Гончих Ерофей повёл в остров, и над полем повисла тишина.

— Озябнешь, шевели пальцами в сапоге, — сказал отец вполголоса. — Наружу не шевелись.

— Слушаюсь, батюшка, — спокойно ответил я, хотя с советом этим был знаком сам. Уж я-то знаю, как работает кровообращение в ногах. О своём здоровье позаботился заранее, всё продумал.

Мы помолчали. Где-то в роще коротко тявкнула и смолкла гончая.

— Дед твой, помнится мне, на охоте так тихо стоял, что на него даже птицы садились, — сказал вдруг отец. — Не понимали, что это человек. Видать, считали его деревом.

— А на вас садились? — поинтересовался я.

— Садились. Но куда реже, — ответил он.

Четверть часа спустя я услышал первую цель. Что-то зашевелилось в кустах. А затем медленно, как учили, повёл вверх арапник. Отец проследил мой взгляд.

И я вовремя остановился. Понял, что цель эта ложная.

— Верно, что остановился. Это ворона, — прошептал отец. — Знатный зверь. Свору погоди пускать.

— Уже понял, пока не спешим, — сказал я и опустил арапник.

— Молодец, что не пустил собак, — помолчав, шепнул отец. — Я в твои лета на кошку их натравил. Подумал, что на волка вышли. Мне потом эту кошку дядька твой покойный лет двадцать поминал.

Он покосился на меня, и в углах глаз у него собрались морщины.