Второй шанс для Лекаря. Том 2 - Алексей Аржанов

Ртищев подумал и кивнул. По-настоящему кивнул, как приказу.

Его мать тронула меня за рукав, когда он пошёл к возку.

— Вы уж простите его, сударь, коли что было не так. Он у меня один. Характер у него трудный, но что же с ним поделать? Простите, если обидел он вас. Я очень им дорожу.

— Знаю, сударыня. Потому и лечил.

Она вышла на крыльцо, перекрестила сына, потом, помешкав, меня. Фомич подсадил барина в повозку. Большая склянка тёмного стекла ехала в сундучке, между рубах, и я знал, что Фомич будет беречь её пуще барского серебра.

— Прощайте, лекарь! — крикнул Ртищев уже с возка. — Даст бог, свидимся!

Возок тронулся, брызнул грязью и покатил к заставе. Я стоял и глядел ему вслед, покуда он не пропал за поворотом. Из всех, кто провожал нынче поручика Ртищева, я один знал, куда он поспевает. Армия сходилась где-то в Моравии, и календарь у меня в голове был неумолимее любого полкового приказа. Я вылечил человека точно к сроку. К тому самому сроку, к которому лучше бы всего опоздать.

Помочь тут было нечем. Оставалось делать своё дело и ждать вестей.

С этим делом я покончил, и тем же днём в Мариинской меня ждал Штосс со своей ведомостью, и по тому, как он разложил её на столе, углом к углу, стало ясно, что немец доволен.

— Несколько дней я вёл отчёт. Кроме того, учёл ещё, как пользовались вы своей трубкой в течение месяца, и как ею господин Робек распоряжался. И уже собрал многое, — сказал он вместо приветствия. — Семь столбцов. Извольте глядеть.

Я принялся изучать. Сухие цифры Штосса говорили лучше всякой хвалебной речи. С той поры, как трубки появились в палатах, грудные хвори у больных начали выявляться живо. На третий, на четвёртый день, когда ухом ещё слушать нечего. Дважды трубка нашла болезнь там, где её не ждали вовсе. Столбец находок против столбца упущений, и счёт был такой, что я бы сам не поверил, не веди его человек, с которым ранее у меня были крайне напряжённые отношения.

Даже несмотря на то, что со Штоссом мы в каком-то смысле сдружились, я знал точно, что он ни за что не станет приписывать мне славу просто так, без причины.

— Складно выходит, господин Штосс, — заключил я.

— Выходит то, что записано, — сухо ответил он. — Записано верно. Прочее меня не касается.

— А ведь месяц назад вы полагали трубку ерундой бесполезной. Блажью.

— Полагал, — он собрал листы в ровную стопку и выровнял её о стол. — Цифры показали иное. Я служу цифрам, господин Салтыков. Что я при этом полагаю, значения не имеет.

Лучшей похвалы от этого человека не добился бы и государь.

— Вот, извольте, — Штосс перевернул лист и провёл ногтем по строке. — Истопник с Гороховой. Ухом слушали, всё было чисто. Трубкою нашли на четвёртый день. Нынче выписан. Что тут ещё думать? Делает своё дело ваше изобретение!

Строка была как строка, восемь слов и цифры. А за нею стоял живой мужик, который ушёл отсюда на своих ногах и топит теперь чью-то печь. Ради таких строк всё и затевалось.

В коридоре меня перехватил сияющий Никитин, уже со своей трубкой за пазухой, и выпалил на ходу, что у роженицы со двора слышал нынче двойной стук. Два сердца заместо одного, и повитуха сперва бранилась на бесовскую палку, а после сама просила дать послушать.

— Двойня, Никитин. Готовьте повитуху к двойне, и пусть бранится на здоровье, — улыбнулся я.

Вот как выходит. Иногда трубка выявляет не болезнь, но счастье. Причём двойное!

Главный лекарь Робек перехватил меня после обхода, и вид у него был почти торжественный. Во-первых, Сила Гордеич прислал вторую дюжину трубок и сулил к Рождеству третью. А во-вторых…

Робек молча подал мне письмо.

Писано оно было рукой старой, с нажимом, и подпись стояла полная, с чином. Штаб-лекарь военного сухопутного госпиталя. Я вспомнил его сразу. На том судилище он сидел с краю, единственный за весь час не проронил ни слова, а после, в дверях, взял у меня трубку и сказал, что с нею сам лично поработает.

Он и поработал. Письмо было скупое, на полстраницы. У солдата гренадёрской роты он услышал через трубку то, чего ухом не слыхал, лечил наперекор общему мнению и оказался прав, в чём после удостоверился. Мнения своего общество не переменило, писал он. Но старик мнение своих коллег всё же переменил, а это в его лета случается нечасто. Просил же он для госпиталя дюжину трубок и наставление, если такое возможно.

А это…

— Ещё как возможно, — сказал я вслух. — Почти доделано уже.

— Дюжину я отправлю от больницы, — сказал Робек. — А платит пусть ваш барон, как и договаривались.

Суд в военном госпитале я тогда не выиграл, но дальше всё пошло строго по моему плану. Можно сказать, я взял реванш, и победил. Причём победил дважды, закрыв тем самым прошлую неудачу. Хотя… Можно ли назвать это неудачей? Нет. То было вынужденное поражение.

Поражение необходимое ради крупной победы!

И помог мне в этом деле старик, который смог всё же оценить качество стетоскопа. Так оно в нашем деле и делается. Целую залу не переубедить никогда. Переубеждается всегда один человек, которому больной важнее устаревшей науки.

* * *

Отец пришёл ко мне вечером, когда я сидел над бумагами, и первым делом отодвинул от себя чернильницу.

— Показывай, что насочинял, — попросил он. — Ты уже много раз упоминал про свой труд. Покажи. Ведь помощь в этих сочинениях я тебе и проспорил.

Насочинял я к тому дню немало. Наставление к трубке было дописано и снесено в цензурный комитет по всей форме, с дозволения начальства, и о листках моих я озаботился тем же порядком. Бумага в этом веке — щит, и щит я себе выправил заранее. Оставалось главное: закрепить за собою само дело.

Патентов здесь не водилось. Зато водились привилегии, жалуемые высочайшим именем, штучно, по прошению, и прошение такое надо было уметь писать. Я не умел.

Но!

Зато отец умел.

Он читал мой черновик долго, шевеля бровью, потом взял перо и принялся править, и я впервые в жизни глядел, как работает старый служака сенатского ведомства.

— Не так просишь, — говорил он, черкая. —