Сердце зимы - Снежана Чехович

Поэтому следующим утром я растолкала отца — с трудом, потому что проще добудиться тыкву. Мама, пожелав мне удачи в неравном бою и напомнив, что завтрак на столе, ушла на утреннюю пробежку. Вообще-то, сперва мне показалось, что она сбежала — из нежелания мне помогать. Но потом, подумав, я всё-таки решила, что у неё просто опустились руки. Она уже не верила в то, что отцу способно помочь хоть что-нибудь. Вряд ли мама, привыкшая к жизни в постоянном движении, понимала, как тяжело даётся первый шаг — какое это невероятное волевое усилие и как много оно может значить. А я понимала. Потому что мой первый шаг — через порог школы танцев, — был пыткой.

— Мы идём гулять, — сообщила я, рывком стаскивая с отца покрывало.

— Не идём, — сквозь сон ответил он. — Рано ещё. Дуй в школу.

— Вот именно. Я иду в школу, а ты идёшь со мной, а потом идёшь обратно.

— Не хочу.

— Ладно. Давай так: ты спускаешься, завтракаешь, потом мы идём вокруг дома, и я от тебя отстаю, о'кей?

— Зачем нам обходить дом?

— Мне нужно побольше двигаться, — соврала я. — Бегать мне лень, поэтому вместо пробежки я буду совершать утренний променад. А одной мне скучно.

— Зачем тебе двигаться?

— Я ведь снова занимаюсь танцами. Нужно восстанавливать физическую форму.

— Ты пошла на танцы?

Отец, наконец, сел в постели и протёр глаза. Его давно не мытые и неподплетённые дреды уныло повисли вокруг лица печальными какашками.

Я подала ему очки и тапочки.

— Да, пап. Я уже успела немного позаниматься классическим балетом и сменить направление, пока ты спал.

— Надеюсь, школу ты ещё не закончила, — пошутил он и опустил босые ноги на пол.

Шутка вышла какой-то не смешной.

Он всячески тянул время: поправлял очки, пытался попасть ступнями в тапки, а вставая, кряхтел, как старый дед. По лестнице он тоже спускался медленно, с явной неохотой. Шаркая ногами и ёжась в своей затасканной футболке, которую не менял, кажется, уже неделю, он очень медленно, с явной неохотой, продвигался к кухне.

Я в два счёта проглотила свой омлет с сыром, но спешка, как оказалось, была лишней: отец-то никуда не торопился. Минут пятнадцать мне пришлось сидеть за столом, не зная, куда себя деть со скуки, пока отец расковыривал яичницу и размазывал ошмётки белка по тарелке. Я так делала года в четыре.

Оставив посуду на столе и понадеявшись на то, что мне не слишком влетит за это, я подала отцу куртку. В каждом его движении читалась та самая свинцовая тяжесть, с которой он болезненно перекатывался с места на место — будто угловатая гиря.

Мы вышли из дома — в туман и сырость. Отец шёл, едва переставляя ноги и уныло глядя в землю. В руке он держал кружку с остывшим кофе, к которой изредка прикладывался. Мимо то и дело проносились машины, рассеивая туманную завесу светом фар. Засечь бы время, но я не взяла с собой телефон. Нужно будет попросить у мамы один из её старых фитнес-трекеров.

В течение всей прогулки мы оба не проронили ни слова.

По возвращении домой отец тут же пошёл в гостиную и, даже не сняв куртку, лёг на диван. Я постояла немного в дверях гостиной, пытаясь понять, стоит ли его похвалить, а может, лучше промолчать и не акцентировать внимание на потраченной энергии. Так ничего и не решив, я сказала: «Пока», закинула за плечо рюкзак и верхом на велосипеде поехала в школу. Навстречу мне попалась мама — свежая, бодрая, разрумянившаяся от бега. Она помахала мне рукой, пробежала мимо рыжим всполохом и растворилась в окутывающем тротуар тумане, оставив после себя лишь удаляющийся скрип кроссовок по асфальту.

Мне было тревожно за отца. Он отощал и дурно пах, чёрная кожа и тёмные глаза выцвели и казались серо-коричневыми — будто припорошенными пылью. В Нью-Йорке у отца случались подобные жутковатые периоды, но в итоге он как-то брал себя в руки и находил силы на общение, на еду, на гигиену. После переезда он словно окуклился и полностью изолировал себя от внешнего мира. Я даже подумала было, что во всём виноват Эш-Гроув с его туманами и ливнями — такая погода кого хочешь в тоску загонит, — но потом вспомнила вчерашний разговор с врачом и всё встало на свои места: отец просто слишком рано бросил психотерапию. Поверил в себя, видите ли. Расслабился, решил, что всё наладится само по себе.

Жаль, что старый-добрый совет, который однажды дала мне соседка по лестничной клетке — просто не грусти, и всё пройдёт, — ни хрена не работает.

В школе, пока я от нечего делать разрисовывала тетрадь импровизированными куколками (рисовать я не умела, поэтому мои куколки походили то ли на веретёна, то ли на жирных дождевых червей), подошла Дайана и сообщила:

— У Мэйси после того, как выпадет первый снег, будет Белая вечеринка. Думаю, в начале декабря.

Я пририсовала куколке крылья, решив, что уж бабочки-то у меня должны получиться лучше. Даже маленький ребёнок способен нарисовать сносную бабочку.

— Опять?

Дайана откинула за спину волосы и склонилась над моей партой.

— Ух, ну и каракули! Как курица лапой! У Мэйси родители постоянно в разъездах, и ей очень скучно. Развлекается как может. Да и вообще, это традиция уже. Только надень что-нибудь поприличнее. Это атмосферная вечеринка. Белое, разумеется. — Она распрямилась. — И этим своим скажи.

— Просто смирись с тем, что «эти» теперь и твои тоже, — ответила я, переворачивая страницу, чтобы скрыть рисунки. Они травмировали не только Дайану, но и меня саму.

— Да ни за что. Передай Райту: если он припрётся в чёрном, я его отравлю. И мне ничего за это не будет, я читаю много детективов и знаю, как скрывать улики.

— Да у него одежды-то белой нет. Я видела его шкаф — клянусь, там всё чёрное. Всё. — Я повела рукой для пущего эффекта. — У меня, кстати, тоже нет ничего белого.

Дайана закатила глаза и застонала. К нам подошла Мэйси, на ходу намазывая губы жирным блеском, и спросила, в чём дело.

— Твой дурацкий парень испортит твою дурацкую вечеринку, вот что, — огрызнулась Дайана. —