Танкист. 1941. Том 1 - Артём Март

Все замерли по струнке. Только я до сих пор держал в опущенной руке тяжелый гаечный ключ.

Я не отвел взгляда, встретившись с Седовым глазами, а затем спокойно, ювелирно точно положил стальной инструмент обратно на надгусеничную полку Т-34. Металл тихонько звякнул в наступившей звенящей тишине.

— Это что за цыганский табор у моей машины расплясался? — тихо, с леденящей хрипотцой спросил Седой, и от его ровного тона у Лобова бычья шея втянулась в плечи. Командир медленно повел взглядом по остальному экипажу, потом снова уставился на меня. — Ты кто такой? Чего у танка крутишься?

— Красноармеец Бронин, товарищ старший лейтенант, — спокойно, даже с некоторой ленцой ответил я, расправив плечи под верблюжьим ватником. — Назначен в ваш экипаж механиком-водителем приказом майора Полуянова.

Седой несколько секунд молчал, и желваки на его заросшей щетиной челюсти ходили ходуном. Лицо его выражало такое глухое, злое презрение, что воздух вокруг, казалось, стал еще холоднее.

— Я тебя в свой экипаж не брал, Бронин, — сухо, как-то отрывисто выговорил он, засунув пальцы за широкий, снабженный портупеей ремень. — И брать тебя никуда не намерен. Мне абы какие пацаны в моей машине и даром не нужны. Пошел вон из капонира. Чтоб духу твоего здесь через минуту не было.

Я хмыкнул, глядя на его ордена. Страха перед этим заматеревшим командиром у меня не было ни на грош.

— Думаете, мне больно хочется тут с вами сидеть, товарищ старший лейтенант? — спросил я прямо, да так, что даже голосом похолодел. — Капонир у вас тесный, да и компания… специфическая. Но приказ комбата Полуянова есть приказ. Его выполнять надо. Нам обоим.

Седой аж побледнел от такой наглости. Даже в темноте я заметил, как его маленькие глаза прищурились, превратившись в крохотные щелочки.

— Я сказал — вон, — повторил он тише, но в его голосе звякнула сталь.

Я даже с места не сдвинулся.

Тогда Седой зловеще выдохнул.

— Лобов, Назаров! Вышвырнуть этого умника с моего капонира. Если надо, на руках вынести, раз уставных слов не понимает. Живо!

Ефрейтор Лобов радостно оскалился, сделав было шаг в мою сторону, но Иван Назаров снова упрямо удержал его за рукав комбинезона. Радист преданно, умоляюще посмотрел на командира, делая шаг вперед:

— Товарищ старший лейтенант… Семён Афанасьевич, ну разве можно так-то? Нам завтра на рассвете в прорыв идти, где ж мы нового мехвода найдем на ночь глядя? Бронин парень толковый, КВ-2 ночью притащил… Пускай пока побудет.

Громов нахмурился, его взгляд долго гулял по моему лицу, силясь понять, по какой такой странной причине я до сих пор не скуксился под его суровым взглядом.

Понимая, что против прямого распоряжения Полуянова он сейчас не попрет, лейтенант судорожно сжал кулаки и резко повернулся к экипажу.

— Ладно… — глухо, сдерживая злость, процедил он. — Назаров, Лобов — держать машину теплой. Залить солярку под завязку, через час-два машины строятся на марш. Чтоб мотор как часы работал перед выходом. Вопросы? Вопросов нет. Исполнять.

— Есть.

— Есть.

Седой прыгнул на обледенелую ступеньку траншеи, ведущей наверх, но у самого края окопа обернулся и бросил мне через плечо:

— А ты, Бронин, ждать здесь. Я сейчас к Полуянову схожу, и когда вернусь — ты сам из моего экипажа как пробка вылетишь. Таких умников мне перед боем под броней не надо.

Я вежливо и немного нахально пожал плечиками и спокойно проговорил:

— Есть ждать здесь. Я только рад буду, товарищ старший лейтенант. С удовольствием дождусь, с какой новостью вы от Петра Васильевича вернетесь.

Седой больше не проронил ни слова. Он отвернулся, вылез наружу и глухо захрустел снегом, уходя вон от машины.

Прошло около получаса.

Иван Назаров уполз наружу — на ремонтной поляне как раз загрохотали бочки, и радист вылез из капонира, чтобы помочь ремонтникам РТО скоординировать заправщиков и дотащить баки с соляркой до кормы нашей машины.

Мы остались вдвоем с Лобовым в тесноте забронированного нутра танка.

Дизель В-2 за перегородкой трансмиссии тяжело, утробно урчал на малых оборотах, согревая густое масло в картере перед выходом.

От этого мерного, плотного рокота листы броневого пола и ящики-укупорки нервно дрожали под нашими ногами. Из щелей моторного отсека тянуло густым жаром разогретого моторного масла и сырой солярой.

Я сидел на жестком железном сиденье механика-водителя, положив ладони на холодные ломины рычагов. Желтоватый свет внутри боевого отделения был, само собой, выключен ради маскировки — под потолком, на ремешке у казенника пушки, тускло горел все тот же фонарик, переключенный Назаровым на блеклый синий светофильтр.

Его мертвенное, синеватое сияние едва выхватывало из темноты контуры приборной панели и пазы пулеметных ячеек.

Наконец стрелка температурного датчика замерла на нужной отметке. Я потянул на себя рычаг подачи топлива, и дизель, сделав напоследок тяжелый, хриплый выдох, наглухо заглох.

В наступившей внезапной тишине остывающего железа стало отчетливо слышно, как ефрейтор Лобов на месте заряжающего тяжело, прерывисто дышит.

Я повернул голову, всматриваясь в синие сумерки башни. Здоровяк сидел на снарядном ящике, согнувшись в три погибели, и судорожно прижимал грязную брезентовую рукавицу к левому уху.

Его грубая физиономия кривилась от лютой, невыносимой муки.

— Че? Уши застудил? — спросил я суховато.

Лобов зыркнул на меня холодным взглядом. Но не ответил. Вместо этого принялся стягивать рукавицы. Потом достал откуда-то из кармана грязную тряпку. Приложил к уху.

Я вздохнул.

«Ой дур-а-а-а-к», — подумалось мне.

Я спокойно дотянулся до своей брезентовой сумки, стоявшей на полу корпуса, развязал узел мешковины и вытащил оттуда не новую, но добротную ушанку, которую мне пожаловал еще парень-конвойный, когда мы с ним задружили и ему не понравилось, что я без головного убора.

Я развернулся на сидении и без лишних слов швырнул шапку в чумазую грудь ефрейтора.

— На, держи, Лобов, — ровным, веским тоном проговорил я, упираясь локтями в колени. — Как ни крути, а потеплей шлемофона будет.

Лобов от неожиданности вздрогнул, перехватил шапку огромными пальцами, но стоило ему при синем свете фонаря рассмотреть вещь, как на его лице моментально появилось мрачное выражение. Ефрейтор злобно оскалился, скомкал шапку в кулаке и сделал такой вид, что сейчас швырнет мне ее обратно:

— Не надо мне от тебя ничего, найденыш!.. — глухо, сдерживая дрожь в голосе, процедил он сквозь