Танкист. 1941. Том 1 - Артём Март

— И к тебе, Илья, в первую роту я его не отдам! И не проси! Нашелся умник. Я уже решил — выпишу тебе мехвода с РТО, временно, но хорошего.

— Но я ж…

— За тебя, между прочим, — прервал его Полуянов, — работу делаю! Потому как ты уже давно должен был сам с этим разобраться, раз уж тебе экипаж пополнить некем!

Оба командира помрачнели. Уныло опустили плечи. Савельев сконфуженно прочистил горло. Кравцов же вздохнул и отвел глаза в сторону.

— Так а… Так а куда ж вы найденыша решили пристроить в таком случае? — спросил Савельев, но потом опомнился и быстро добавил: — Разрешите обратиться…

— А что? Вам так интересно? — хмыкнул Полуянов.

Командиры переглянулись. Почти синхронно закивали.

— Бронин, — начал Полуянов, — пойдет во вторую роту. На тринадцатую машину.

Капитан Савельев аж побледнел, сделав короткий шаг назад. Кравцов даже поперхнулся воздухом.

— К Седому⁈ — выдал старший лейтенант, но осекся.

— Товарищ майор, — подключился Савельев, — да парня ж там сгноят!

Полуянов хмыкнул.

— Плохо вы нашего найденыша знаете, — разулыбался комбат. — Он парень крепкий. Много что выдержать может. Уж я-то знаю.

— Разумно ли? Товарищ майор, — удивился Савельев. — У Седова что не экипаж, так всегда одни ссоры!

— От него танкисты бегут, — вклинился Кравцов, — машины он не бережет! В бой ходит так, будто бессмертный!

— Как ходит, мы все знаем, — сказал Полуянов. — Зато у него единственного на весь батальон два ордена на груди.

— Потому-то ему все и прощается, — мрачно заметил Савельев, и Полуянов точно уловил в голосе капитана нотки плохо скрываемой зависти.

— Бронин Симонову ум на место вставил? Вставил, — со знанием дела покивал Полуянов. — Вот мы и глянем, получится ли у него и с Седым так же сделать.

Глава 20

Сумерки опустились на ремонтную поляну батальона так быстро, словно кто-то задул фитиль в гигантской керосинке.

Мороз крепчал, прижимая к земле редкие, сизые шлейфы дыма от печек-буржуек.

Пахло горелой березой, застывающим автолом и резким, удушливым запахом солярки — танкисты второй роты в темноте прогревали двигатели, чтобы рано-рано утром сходу уйти на марш.

Я шел по обледенелой, разбитой гусеницами лесовозной колее, неся на плече свою брезентовую сумку с пожитками, которыми порадовал меня интендант Кузовок.

Найти в этой сумятице капонир с нужной машиной оказалось задачей не из легких. Сто четырнадцатая бригада обжила этот кусок подмосковного леса основательно, зарывая машины глубоко под лапник и маскировочные сети.

— Где тринадцатая машина⁈ — крикнул я одному из танкистов, суетившихся на башне тридцатьчетверки, — не видал⁈

— А! — он поднялся от моторного отделения. — Тама! Тама она! Дальше стоит! Мимо не пройдешь!

— А где именно⁈ — не унимался я, пересиливая стук и звон работающих экипажей, а вместе с ними и рокот двигателей.

— Тама! В самом конце поляны! Мимо не пройдешь!

Вдруг из люка высунулся другой танкист, что-то крикнул первому, и вместе они исчезли в башне танка.

Я проводил взглядом скрывшихся под люком-чемоданом бойцов и спокойно пошел к краю поляны.

На повороте у полузасыпанного блиндажа РТО я вдруг услышал голоса.

В густой тени за стоящей под высокой елкой машиной летучки ЗИС-5 кто-то упрямо спорил. Даже нет, не спорил. Ругался.

— Отдай… Дяденька, ну отдай, старшина увидит — взыскание влупит! — раздался жалобный голосок.

Я нахмурился. Пошел посмотреть, что там делается.

— Отдай, а? Ну дядь!

Я зашел за машину. И увидел там двух бойцов.

Один из них, совсем молодой, щуплый паренек-обозник в огромных, не по размеру кирзачах почти слезно, дрожащим голосом просил о чем-то другого.

А вот другим оказался танкист. Он стоял напротив обозника, зажав пацана между бортом грузовика и сугробом.

Крепкий, приземистый, широкий в плечах, он высился над ним, как дуб над молоденьким тополенком.

Лицо танкиста выражало сытую, ленивую уверенность, хотя на вид парню едва исполнилось лет двадцать.

Танкист лениво крутил в брезентовой рукавице новенький, пахнущий фабричной шерстью подшлемник со счесом — дефицитнейшую зимнюю вещь, которую обознику, видать, чудом выписали, чтоб уж совсем уши не отморозил.

На воротнике гимнастерки танкиста, выглядывающем из-под комбинезона, угадывалась новенькая суконная петлица с одиночной узкой полоской ефрейтора.

— Кончай скулить, пехота, — глухо, молодым, но уже прокуренным баском проворчал здоровяк, и папироска нагло прилипла к его нижней губе. — Нам завтра в лоб на немецкие пушки идти, нам тепло нужнее.

Парень-обозник от таких слов аж скуксился еще сильнее.

— А ты в своем тылу, — продолжал наглый танкист, — у кухни и в ушанке дырявой не замерзнешь. Свободен, пацан. Скажи спасибо, что ремень не снял.

«Мда… — подумалось мне, — куда ж командир этого бугая смотрит, что ефрейтора своего так распоясал?»

Вот такая «дедовщина» в танковых войсках была редкостью. Я тут уже несколько дней с разными людьми повстречался, с разными поговорил и прекрасно видел, что все они, какими бы сложными личностями ни оказались, радели за одну цель.

Советская, старинная порядочность, которой в 2022 иной раз днем с огнем не сыщешь, ярко проявлялась в поведении и характерах всех этих людей.

Но это армия. Это война. А на войне всякое бывает. В том числе и такое, что кто-то считает себя лучше других. Считает, что раз он в огонь первым кидается, значит, ему все должно на блюдечке ложиться по одному только праву сильного.

Заблуждались такие людишки. Ой, как сильно заблуждались.

Если б советские люди всем скопом думали, как этот ефрейтор сейчас, то никогда б в жизни мы фашистскую гадину со своей земли не скинули.

Я бросил сумку прямо в сугроб, уверенно зашагал вперед, да так быстро, что эти двое и опомниться не успели. Левой рукой я вцепился хаму в жесткий от мазута воротник комбинезона.

Ефрейтор даже пикнуть не успел. Я напрягся всем телом (туша-то у него была не малая) и с глухим, сочным стуком прижал его спиной к ледяному, заиндевевшему борту грузовика. Ведро, стоявшее у его ног, со звоном перекинулось, когда он столкнул его ногой, отступив на шаг. Папироска его упала в наст.

Парень спохватился, резко схватил меня за одежду, но я оказался