Полдень XXI век 2002 №3 - Ксения Сергеевна Букша

озеро окружали растущие прямо из воды гигантские деревья, богато опушенные густой сочной листвой, четвертая манила широким галечно-песчаным пляжем. На пляже возвышались какие-то сооружения. Валерий лихо, с разворотом, подогнал самолет вплотную к берегу, заскочив левым поплавком прямо на прибрежную гальку. Винты еще не успели полностью остановиться, когда аппарель откинулась, и по ней, сгибаясь под тяжестью длинного тюка, упакованного в металлизированную клеенку, побежал Толедо.

...Черемша, отключив питание, вышел в грузовой отсек. Работа кипела. Костров, обнаженный по пояс, потный, таскал грузы наравне с Толедо. Шамсутдинов куда-то исчез, как и рама и знаки на стенах.

— Присоединяйся, Валера, — сказала Инга, поднимая за один конец связку тонких труб.

Черемша ухватился за другой конец. Трубы оказались на редкость легкими. Очевидно, тоже не металлические, мельком подумал Черемша.

Сооружений на пляже оказалось три. Они стояли как бы в вершинах равнобедренного треугольника со сторонами длиной восемь-девять шагов. Ближе всех к самолету находилась внушительная кровать красного дерева, опирающаяся на шесть золотых звериных лап, застеленная белоснежной овчиной. Затем следовал низенький столик с лежащей на нем грифельной доской, тонким заостренным мелком и затейливо изукрашенным резьбою деревянным с золотом абаком. Последней стояла вросшая колесами в землю боевая колесница, отдаленно похожая на увеличенное в несколько раз жутковатое инвалидное кресло Джаггернаутова из сна (или, может, все-таки не сна?) Черемши.

Любовь. Деньги. Война. То, что движет миром с начала времен.

Сергей Миронович и Толедо без раздумий устремились к колеснице и принялись возводить на ней знакомый каркас распятия.

— Так я и думала, — горько сказала Инга. — Валера, мы обязаны их остановить! Нельзя отдавать мир во власть военных! Лучше уж, как американцы — банкирам... Постойте! — Она побежала к колеснице, увязая в рыхлом мокром песке. — Постойте!

7

Потомки продолжали ругаться и жестикулировать, не забывая попутно заниматься своими странными делами. Валерий же, пораженный внезапно полнейшей апатией ко всему, бродил босиком по теплой воде, и серебристые шустрые мальки принимались щекотать ему ноги, стоило остановиться. В зеленом небе, точно над головой, блестело круглое серебряное окошечко. Наверное, такое же озерцо. Местное светило, висящее, как монгольфьер, посередине между зелеными небом и землей, заметно раскачивалось вправо-влево. Одуряюще пахло цветами, коих были вокруг — множества превеликие.

Валерий наступил на что-то острое, наклонился, пошарил в донном песке, подняв облачко мути, привлекшее целые полчища мальков. Выпрямился. В руке его лежал потрясающей работы каменный, полупрозрачный, кажется, нефритовый, обоюдоострый нож с рукояткой в виде злобно ощерившегося пернатого змея. Валерий сунул нож за пройму подвернутых до колена подштанников, потуже обмотал ее вокруг ноги и застегнул на выщербленную пуговицу. Все остальное полярное обмундирование он давно уже сбросил — жарко! «А мы ребята-ежики, за голенищем но-жи-ки», — фальшиво спел он вполголоса.

Гавкнул выстрел. Другой.

Валерий, поморщившись, оглянулся на круто, до стрельбы, повздоривших потомков. Толедо раз за разом палил Инге под ноги, вынуждая ее пятиться. Она взвизгивала после каждого выстрела, вздымающего султанчики песка, и громко и непристойно ругалась, сопровождая слова столь же непристойными жестами.

Черемша, раздраженно сплюнув, побежал разбираться.

Когда он наконец добрался до вершителей мировых судеб, Костров стоял на колеснице, распростертый внутри смонтированной из труб рамы, как бы стремясь воздетыми полными руками обнять этот крошечный мирок, и громко хохотал. Толедо возился с бежево-серым прибором на треноге, провода от которого тянулись к раме с привязанным Сергеем Мироновичем. Инга плакала, зажимая рукою кровоточащее плечо. Завидев Валерия, Толедо молча бросил ему медицинский пакет стандартного армейского образца. Черемша принялся перевязывать девушку, чья нежная кожа была глубоко расцарапана срикошетившей пулей или камушком.

Раздался оглушительный треск. Костров заорал. В голосе его слышалась невыносимая мука. Валерий непроизвольно оторвал взгляд от бинтуемой раны. Сергей Миронович полыхал ярким белым огнем, колеса боевой повозки, выбрасывая в воздух высокие фонтаны щебня, крутились; Валерию на миг почудилось, что перед нею гарцует огромный крылатый конь вороной масти, крик пылающего Кострова сорвался на почти ультразвуковой визг, и колесница, увлекаемая призрачным скакуном, сорвалась с места, круто забирая в воздух... Чудовищный громовой раскат сотряс пространство.

— Ну вот и все, — устало сказал Толедо, пытаясь отыскать взглядом быстро исчезнувшую, растворившуюся в зеленом небе метафизическую упряжку. Губы его поползли наискосок в уродливом подобии улыбки. — Наша взяла. Конец мировому империализму!.. Валера, помоги разобрать оборудование, когда закончишь перевязку.

Черемша затянул концы бинта, подошел к Толедо и тяжело ударил его кулаком в висок.

Толедо мычал и извивался. Огромный кляп, изготовленный из вязаного шерстяного подшлемника, не позволял ему внятно говорить, а жестоко стянутые лентами из располосованной ножом нательной рубахи конечности — полноценно двигаться. Валерий и Инга второй час упоенно занимались любовью на потрясающе мягкой овчине, устилающей львинолапую кровать — символ и алтарь Любви Всемирной. Инга таким образом намеревалась изменить судьбу мироздания, а Валерий... Валерия привлекал сам процесс.

Наконец Толедо изловчился и избавился от кляпа. Отплевавшись и откашлявшись, он прохрипел:

— Кончайте дурака валять! Без триоконтура и инициации один хрен ничего не добьетесь. Развяжите меня. Обещаю не дергаться.

Они, словно послушавшись совета, слаженно кончили. Валерий, отдышавшись и смахнув пот с лица, подошел к Толедо, подергал путы. Узлы затянулись настолько сильно, что развязать их нечего было и думать. Валерий вернулся к ложу, прихватил нефритовый кинжал, который, по словам эрудированной Инги, являлся ритуальным орудием не то ацтеков, не то тольтеков, предназначенным для принесения человеческих жертв, и несколькими небрежными взмахами освободил пленника. Толедо, послюнявив свежие царапины и недобро зыркнув на любовников, взялся за привычное дело, монтаж рамы из трубок. Черемша стерег его с револьвером наготове, покуривая козью ножку, набитую душистым туркестанским табачком. Невзатяг.

Солнце било в лицо. Рот был забит распирающе-колючим, шершавым, мокрым, омерзительным на вкус, словно несвежая портянка. Собственно, это и оказалась портянка — зимняя, тонкой шинельной ткани, да не одна. Подлец Толедо воспользовался исподволь поразившим Валерия сном с наибольшей для себя выгодой. Воротил должок. Конечности, варварски завернутые за спину и онемевшие, не слушались Черемшу. Кроме того, были они крепко связаны между собой и вдобавок верхние с нижними. Валерий замычал, с немалым трудом, орудуя преимущественно головой и плечами, перекатился на другой бок и открыл глаза. В них сейчас же попал песок, поэтому за дальнейшими событиями Валерий наблюдал урывками, сквозь обильные слезы и частое моргание.

Инга билась на раме триоконтура, расположенной на сей раз горизонтально, — так бьется птица, попавшая в силок. Толедо с отвратительным слюнявым вожделением лизал и гладил ее обнаженное тело. Затем