Полдень XXI век 2002 №3 - Ксения Сергеевна Букша

отлучился на минуту, произвел краткие манипуляции со своим бежевым ящиком на треноге и вернулся. Пока он карабкался на кровать, контур начал искрить голубым и белым. Девушка молчала. Когтистые золотые лапы, держащие ложе, вдруг разъехались, шевельнулись, точно живые, и потянулись к людям. Толедо словно метлой смахнуло с ложа. Лапы ухватили края овчин и сомкнулись над телом Инги огромным белоснежным бутоном.

— Запомни, Валерий, — донесся до Черемши звонкий голос, наполненный неземной радостью, — миром! правит! ЛЮБОВЬ!!!

Ложе засверкало ослепительно, запредельно — солнцем, сверхновой звездой, а может светом первого дня творения и — пропало...

— Постарайтесь понять, — вежливо втолковывал Толедо, направив на освобожденного Черемшу ствол револьвера. — Возвращаться нет никакого резона. По крайней мере, для меня. Как бы ни повернулась ситуация на Большой Земле, каким бы раем или адом ни стал наш мир, я этого не увижу все равно. Для открытия «фрамуги» требуется человеческая жертва. Такое вот мракобесие, возведенное в ранг необходимости. Поскольку управлять самолетом я не умею, принести вас в жертву не представляется возможным. Принести же в жертву себя не представляется возможным вдвойне. Что более чем очевидно. Я жить хочу. Поэтому я остаюсь. Благо, климат здесь воистину курортный, а жратва, — он проследил взглядом медлительный полет над озером парочки упитанных утиц, — водится в избытке. Возможно, я соберусь вести дневник. Робинзон Толедо... А?! Хотите стать моим Пятницей, Валерий Павлович?

— Нет, не хочу. Для этого, помнится, нужно быть чуточку людоедом. Но я, кажется, нашел себе замену. Обернитесь, товарищ Робинзон.

Из леса выходили люди. Десятки миниатюрных коричневых человечков с заваленными вперед узкими плечами, выпирающими животами и болезненно раздутыми суставами. Их черные волосы были связаны в неряшливые пучки, безбородые лица с правильными, очень крупными чертами европеоидов напоминали неподвижностью маски. Срамные места выходцев из леса прикрывали скудные изжелта-белые тряпочки. Это были, кажется, одни только мужчины, и в руках они сжимали хищно выглядящие сабельки с изогнутыми, расширяющимися к концу клинками. Возглавляла дикарское воинство тощая голая старуха, восседающая на крупном снежно-белом тигре. Старуха была седа, почти лыса, изо рта ее торчала, густо дымя, курительная трубка с длинным прямым чубуком, украшенным цветными перьями. Высохшие лохмотья старухиных грудей свисали едва не до хребта тигра, а нечеловеческой длины руки волочились по земле, оставляя за собой заметные бороздки.

Толедо, медленно пятясь к самолету, выдохнул: «Мама дорогая!». Черемша хмыкнул. Может, и мама, конечно, но — дорогая?..

Старуха выкрикнула длинную трескучую фразу. Увы, Инги, специалиста по вымершим языкам, не было рядом, и смысл призыва остался загадкой для путешественников. Аборигены же определенно его поняли и разом вскинули сабельки над головами, пронзительно завизжав. Толедо не стал дожидаться дальнейшего развития событий, пал на одно колено, выставил вперед сцепленные руки, в которых блеснул револьвер, и выстрелил. Стрелял он превосходно. Старуха нелепо всплеснула многосуставчатыми руками и ткнулась лицом в шкуру тигра.

— Валерий Павлович, — отрывисто бросил Толедо, — поспешите в самолет. Нам пора драпать.

Черемша, оглядываясь, двинулся к «Альбатросу». Подстреленная ведьма вдруг выпрямилась, выхватила изо рта трубку и протянула ее вперед. Валерию показалось, что дымящаяся чашечка вот-вот пронзит ему грудь.

Человечки молча бросились в атаку, тигр грозно зарычал — так, что по воде пошла рябь, а Толедо принялся стрелять с невообразимой скоростью.

...Двигатели запустились с пол-оборота. Один за другим грохнули разрывы гранат, а Толедо уже нависал над пилотским креслом и орал: «Взлетайте же, Черемша! Взлетайте!!!»

— Не удалась робинзонада, — без капли иронии посочувствовал ему Черемша, когда самолет уже оторвался от воды.

— Кисмет, значит, моя такой, — вздохнул Толедо, прищурив по-татарски глазки. — Чему, значит, быть...

8

Невидящим взглядом Черемша смотрел на приборы. Он поглаживал одной рукою потерянный Ингой шерстяной носок, невзначай обнаруженный им под штурманским креслом, и ему казалось, что он гладит нежную рыженькую шубку на ее лобке. Он вспоминал почему-то только это — ее аккуратный лобок, да еще, пожалуй, пухлые губы с зажатой в них дымящейся самокруткой. И яркую вспышку, в которой девушка исчезла, устремляясь к неведомому. Неся миру Любовь.

Дверь, ведущая в кабину, медленно открылась. Толедо, гнусаво и нечленораздельно завывая, шатаясь, блестя выпученными глазами, полуголый, испачканный краской, с пистолетом в левой руке и омерзительно липким гусиным крылышком в правой, прохромал к приборной доске и уставился вперед, опершись локтями на штурманскую панель.

— Эй, поосторожнее, — прикрикнул на него Валерий, без особой, впрочем, надежды, что тот его услышит.

Толедо рывком обернулся. Проговорил сдавленно:

— Пойдем, Черемша. Жги пакет «два» и — пойдем. Всего-то делов: выстрел сделать да рубильник поворотить. Не обязательно даже в меня попадать... но лучше... ты лучше попади, Валерий Павлович!.. страшно мне, понимаешь? Я ведь не такой крутой, как ты. Мне и наркота не помогает. А ты... Я знаю, ты сможешь. Ты сильный мужик! Все вы тут... пассионарии, блин!.. — Он бросил Валерию на колени пистолет. — Я бы и сам... да только в распятом виде несподручно, понимаешь. А это тебе на память. — Он помахал гусиным крылышком и безразлично выронил его из пальцев. Крылышко мокро шлепнулось на пол. — Дарю!

Пока Валерий привязывал Толедо к треугольному каркасу, тот со счастливой улыбкой пел: «Ухожу! Ухожу! Уходим!!! Выхожу! Выхожу! Выходим!!!» Вдруг он замолк, улыбка, словно макаронина, втянулась вглубь его черного рта, и он сказал:

— Знаешь, Черемша, кем была малышка Ингебора там, у нас? Ни в жизнь ведь не поверишь, — мужиком! Представь, монахом-расстригой! Башковитым таким расстригой, языки разные тот расстрига знал... все о любви толмачил — совсем как она здесь. «Он келью покинул, пошел воевать»... пардон, добро и Божий свет проповедовать. Тут-то мы его и ангажировали, полиглота нашего. Не отказался в страшное время культа личности погрузиться, не-ет! Мучеником думал стать. А стал, вишь как, бабой! Так что ты у нас сейчас вроде как мужеложец, Черемша. — Толедо глуповато хихикнул. — А настоящей-то бабой я был! Вилы, а?! — Он даже взвизгнул от удовольствия. — Хочешь, Черемша, меня напоследок поиметь? Я не про...

Валерий выстрелил.

9

Параллельным «Альбатросу» курсом с могучим ревом проносились стремительные крылатые машины, похожие на наконечники копий. Разворачивались вдалеке и возвращались к небесному тихоходу. Их действия совершенно недвусмысленно указывали на желательность посадки гидросамолета в указанном ими районе. Черемша не возражал.

Посадочная полоса была искусственно подготовлена к приему: засыпана ровным, матово-голубым снегом. Или чем-то вроде снега.