Полдень XXI век 2002 №3 - Ксения Сергеевна Букша

Она поднялась с кресла. Парка осталась висеть на кожаной спинке. Шапка упала на пол. С невообразимой грацией она избавилась от стеганых штанов и унтов, через голову стянула вязаный свитер, кошкой выскользнула из бледно-розовых утепленных рейтузов. Шерстяные носки порхнули, как две голубки, опустились на приборную доску. Она улыбалась.

Откинутое пилотское кресло с трудом вмещало их. Они сплелись, свились, сомкнулись, они тяжело дышали и смотрели друг на друга — любовник на любовницу, муж на жену, самец на самку, — не отрываясь и не закрывая глаз. Солнце давно скрылось. Полыхало северное сияние. Она сказала: «Глупо, конечно, то, что я хочу спросить, и все же: тебе было хорошо?» — «Было и есть, — ответил он. — И будет. Я не собираюсь останавливаться на достигнутом. Вот покурю и продолжу». — «Покурим вместе? У меня есть кое-что получше ‘‘Казбека”». Она пролилась сквозь его объятия и возникла возле вороха своей одежды. Гибко наклонилась. Он не отрывал от нее жадного взгляда. Ему сразу неистово захотелось ее еще. Она зашуршала бумагой, вернулась с двумя самокрутками. «Туркестанский табачок. Никогда не пробовал?» — «Нет. — Он привлек се к себе. — Потом попробую». Она тихонько взвизгнула. Через мгновение они дышали, двигались и жили в унисон. Северное сияние бесновалось в одном ритме с ними. Из брошенных наушников раздавался подобный хору цикад треск радиопомех.

Даже он был ритмичен.

Да-же о-н.

Да-же о-н.

Да-же о-н.

Да-же...

6

Черемше словно плеснули ледяной водой на спину. Он проснулся, осмотрелся. Жрать хотелось — жутко. Инга прикорнула у него на груди, северное сияние погасло; впереди, на фоне черного неба бурел и клубился продолжительный облачный фронт в виде растопыренной уродливой пятерни, сгребающей брызги звезд в раздутый мешок особо темной тучи. Наверное, там же лежало исчезнувшее северное сияние, а возможно, и солнце. «Альбатрос» спустя мгновение влетел в облачность, став еще одной жертвой загребущей руки. Из наушников донеслись странные, куда-то зовущие и тревожно будоражащие сердце звуки и слова. Где-то в другом мире и в другом времени они могли бы быть песней. Но не здесь. Демонический голос, демоническая музыка:

...Где разорвана связь между солнцем и птицей рукой обезьяны,

Где рассыпаны звезды, земляника да кости по полянам,

Где туманы, как ил, проповедуют мхам откровения дня,

Где хула, как молитва...

Черемша поспешно щелкнул тумблером, вырубая радио. Нельзя. Нельзя ему это слышать...

Ему стало зябко. И он тотчас осознал: пора вскрывать конверт. Малейшее промедление смертельно опасно.

Как он ни ухищрялся, стараясь не беспокоить девушку, пока вытаскивал конверты из планшетки, Инга проснулась-таки. «Я оденусь?» — «Угу, давай». — «А ты?» — «Позже!» — Он торопливо рванул бумагу. Разрыв прошел точно посредине цифры 1.

В конверте оказался еще один конверт. Обычный, почтовый. В нем шелестело что-то сухое, ломкое, кажется, травянистое. Стебли какие-то или, быть может, сосновая хвоя. Плакатным пером на нем было начертано: «Черемше. Вместо прочтения — сжечь!» Идиотизм, идиотизм!.. Валерий крутанул колесико зажигалки, поднес пламя к уголку конверта. Вспыхнуло быстро и ярко. На колени просыпался светлый пепел. «Альбатрос» нырнул в воздушную яму. Все. Все? Ой, не думаю!

Он быстро оделся, вскрыл две банки гречки со свининой и термос с чаем. Нарезал хлеб большими ломтями. Ели молча. Ждали чего-то. И что-то произошло. По позвоночнику пробежала мельчайшая дрожь. Неприятная, словно вызванная нашествием искрящих и бьющих электрическими разрядами стальных букашек. В тот же момент сзади громыхнуло.

— Стреляли они там, что ли?! — разъярился Черемша. — Кретины!

Он вскочил и бросился к пассажирам.

Шамсутдинов, распятый на треугольной раме из дырчатых квадратных труб, которой Черемша определенно не видел при взлете (ее еще не было, видимо, собрали уже в воздухе) и которая перегораживала сейчас все внутреннее пространство грузового отсека, был недвижим. Толедо окунал в темную, глянцевито блестевшую на дне алюминиевой миски лужицу гусиное крылышко и рисовал на стенках самолета отвратительные каракули. Валерию показалось на мгновение: это — кровь; потом до него дошло, что цвет вовсе не тот. Костров раскачивался, стоя на коленях, взад-вперед и подвывал: «Иду! Иду! Идем!!! Войду! Войду! Войдем!!!»

— Сергей Мироныч, вы не пострадали? — Черемша тронул его за плечо. — Войду! Войду! Войдем! — провыл ему в лицо Костров. — Иду! ИДУ-У!!! — Валерий Павлович, — деловито сказал Толедо, не отрываясь от кошмарной своей работы, — ступайте-ка вы отсюда. Вам сейчас нужно быть в кабине. Через пару минут я допишу пароль, мы влетим во «фрамугу» и автопилот откажет. Поторопитесь, или мы все погибнем. А Ринат все равно болен, неизлечимо. Мы ему дали морфия, и он ничего сейчас не чувствует.

— Кроме наслаждения, — вдруг сказал по-бабьи тонко Шамсутдинов, встряхнув головой. — Кроме восторга, Черемша. Кроме эйфории. Оргазма. Кроме блаженства, Черемша. Кроме...

Валерий в ужасе бежал.

...Он ухватился за штурвал, изо всех сил сжал его. Гадство, гадство! Руки чуть подрагивали. Вот некстати. Инга спросила: «Кто?»-— «Шамсутдинов», — ответил Черемша. «Значит, на обратный путь все-таки решили оставить Сашу. Ему будет трудно». — «Костров останется там? А... а ты?» — «Да, — сказала Инга. — Костров останется. И я. Только не говори им. По плану штурман обязан вернуться и проделать во «фрамуге» с Сашей... или Ринатом... проделать то... Но я не смогу, во-первых, и не хочу, во-вторых. И еще, — прошептала она. — Я всерьез опасаюсь, что настоящие цели экспедиции страшны; преступны. Кто остановит безумие, кроме меня?» — «Можешь объяснить, что происходит?» — Черемша в упор посмотрел на нее. «Попытаюсь...» — сказала она.

Перед самолетом возник огромный, пылающий ослепительно-белым светом треугольник. Внутри него ветвились, словно по стеклу, серебристо-морозные древовидные узоры. Свободен от узоров был только силуэт распятого в середине треугольника стройного, широкоплечего человека, имеющего, впрочем, на месте лица переплетение желтых мерцающих каракулей подобных тем, что рисовал Толедо. «Альбатрос» проломил узорчатую пленку, с натугой пролетел сотню метров и завис в центре слабо светящегося ледяного тетраэдра. Почему-то создавалось впечатление, что вершины тетраэдра направлены не только вовне, но и внутрь. Осколки пленки, затягивавшей «фрамугу», кружились вокруг, легко проникая сквозь стенки кабины и сквозь тела людей. В местах, где они соприкасались с кожей, возникало на мгновение ощущение угловатого