Полдень XXI век 2002 №3 - Ксения Сергеевна Букша

Черемша прерывисто вздохнул и едва удержался от сильного желания присвистнуть.

Безгубый рот скривился, крючковатый нос — дырявый, словно изъеденный коррозией — задвигался из стороны в сторону, и Джаггернаутов сказал:

— Четыре года назад я сгорел в танке, Валера. Насмерть. Ф-фухх! Редкостное все-таки дерьмо эти карбюраторные движки!.. Н-да, знал бы ты, как это больно — сгорать заживо... — Веки без ресниц, словно бы перепончатые, рывком опустились, но не сумели прикрыть изъязвленные дыры глазниц.

Снова произошло прерывистое движение, и горелая образина товарища Джаггернаутова уплыла вверх — в обжитой дымный сумрак. На свет появилась упакованная в лайку кисть с двумя большими пакетами из плотной серой бумаги. Пакеты были совершенно одинаковыми и отличались лишь надписями. На одном была крупная синяя цифра 1, нанесенная через трафарет, а на другом — 2.

— Жаль, что ты не любознателен, Валера. Я мог бы рассказать тебе такое... — сказал горько Джаггернаутов. Вздохнул. Помолчал. Встрепенулся и отрывисто бросил: — Значит, вкратце. Твоя основная задача: долететь. Приземлиться либо приводниться. Высадить пассажиров. Выгрузить оборудование. Вернуться. Держи. Это инструкции. Вскроешь в воздухе. Когда поймешь, что пора вскрывать.

— А я пойму? — усомнился Черемша, все еще находящийся под впечатлением, оставленным ему внешностью бывшего танкиста.

— Да, — просто и негромко сказал Джаггернаутов, но в неприятном голосе его была такая сила, что Черемша поверил ему сразу и безоговорочно.— А теперь проваливай, — сказал Джаггернаутов.

Черемша встал с медицинского вида кушетки, на которой, оказывается, все это время сидел (она на мгновение стала видна, а затем исчезла — будто не было), и пошел прочь от стола с зеленой лампой и спаленным насмерть в танке, а сейчас вполне живым и говорящим «покойником».

За время их беседы стало еще темнее; дым, кажется, сгустился до полной осязаемости. Черемша бестолково бродил вдоль стен, постоянно натыкаясь на длинные гимнастические скамьи, составленные в шаткие высокие штабеля. Двери не было.

— Что ты там ищешь, Черемша? — донесся из страшного далека голос Джаггернаутова. — Дверь, что ли?

— Дверь, конечно, — раздраженно (только что с вершины штабеля, который он пнул, сорвалось ядро для спортивного метания и пребольно ударило его по колену) отозвался Черемша.

— Напрасный труд, — сообщил погорелец. — Ее там нет. Тебе придется прыгать в окно, летчик. Иди на свист. — И он засвистел каким-то загробным булькающим свистом — негромким, но отчаянно царапающим черемшинские нервы

Черемша со вкусом сказал несколько сочных фраз и подчинился целеуказующему звуку.

Чтобы подобраться к окну, пришлось пройти непосредственной близости от товарища Джаггернаутова. Черемша скосил глаза, и до него дошел смысл фразы о буквальной постановке того на ноги. Джаггернаутов был калекой. Он сидел в огромном инвалидном кресле, изготовленном из толстого бамбука, отделанного слоновой костью, черепаховыми панцирями и литой бронзой. Ободья колес «каталки» топорщились ужасающими серпообразными клинками, кажется, тоже бронзовыми, и, без сомнения, великолепно отточенными. Спереди и сзади под колеса были подложены башмаки, предохраняющие кресло от самопроизвольного перемещения. Башмаки были надеты на ноги, отрезанные по самый пах и обмотанные по срезу толстым слоем окровавленных, но уже крепко заскорузлых бинтов. Ноги лежали беспокойно, подергивались и слабо дымились из-под бинтов и башмаков — этот дым и висел в комнате, понял Черемша.

— Мои собственные, — прокомментировал Джаггернаутов. — Никак не решусь выбросить. Привязанности, черт бы их побрал... Чего встал, летчик? Сигай в окно, не трусь.

Черемша, совершенно уже обалдевший, послушно забрался на широкий подоконник и потряс облупленную раму. Высота, с которой придется прыгать, была не ясна. Его пробрала легкая дрожь. Рама почему-то не открывалась.

— Учти, там верхний шпингалет заедает, — сказал Джаггернаутов.

Черемша посетовал на собственную недогадливость, сдвинул шпингалеты (ничего не заедало в верхнем из них, напротив, штырь скользнул, как хорошо приработанный поршень авиадвигателя), ударил ладонью по оконному переплету и шагнул в неизвестность.

Падение было непродолжительно; удар — страшен. Мгновение столкновения с землей, до предела насыщенное адской болью, растянулось подобно резиновому амортизатору... Черемша успел почувствовать, как мелкие кости ног превратились в крошево, как несколько крупных обломков берцовых костей, размозжив таз, пробив брюшину и грудную полость, на мгновение возникли над переломанными ключицами и вошли в голову. Он услышал надрывный вой двигателя, перед глазами возник почему-то нелепо задранный штурвал, беснующиеся приборы истребителя, за фонарем кабины мелькнул не то столб, не то печная труба, самолет врезался в него плоскостью, бешено дернулся, стекло разлетелось; слева пронесся, кувыркаясь, аккумулятор, на Черемшу стремительно надвинулся штабель дюймовых арматурных прутьев... И боль оборвалась.

4

— Валерий Павлович, — осторожно тормошил его Толедо, — просыпайтесь, Валерий Павлович. Приехали.

Черемша сгреб его за грудки, встряхнул раз, и другой, рыкнул:

— Ты что это, паскуда, а?! Чем ты меня уколол, г-гаденыш?

Толедо промолчал. Голова его моталась. На прикушенной губе набухла темная капля, стекла на подбородок тоненькой струйкой.

— Валерий Павлович, прекратите, он всего лишь выполнял приказ, — сказал с переднего сиденья Шамсутдинов. — Выходите, вас ждут.

Черемша, блеснув гневным глазом, полез из машины. Толедо спокойно утер кровь платком, поднял что-то с пола автомобиля и последовал за ним.

— Вы забыли инструкции, — сказал он и протянул Валерию два больших пакета из плотной серой бумаги.

Пакеты были совершенно одинаковыми и отличались лишь надписями, нанесенными через трафарет. На одном была крупная цифра 1, а на другом — 2.

Ангар, устроенный под горою, приближался. Шамсутдинов и Толедо, легкой походкой похожие на физкультурников, шли впереди, не оборачиваясь, и громко хохотали о чем-то своем. Плюгавый очкастый Кривнов, помощник известного конструктора Болховитинова, семенил рядом, пытаясь что-то говорить. Кажется, о новой машине, на которой предстояло лететь Черемше. Черемша хорошо знал как Болховитинова с Кривновым, так и их проклятые самолеты. С августа 37-го, когда экипаж Леваневского на И-209, спроектированном Болховитиновым, пропал с концами, Черемша всю их контору возненавидел — крепко и навсегда. Сейчас он едва сдерживался, чтобы не устроить ураганной ярости скандал. Дурак же Кривнов состояния его, кажется, не замечал: забегал вперед, чтобы заглянуть в лицо, путался в ногах и лепетал, лепетал... Черемша остановился, закурил и задумчиво спросил топчущегося нетерпеливо конструктора:

— Тебя в детстве мальчишки часто лупили?

Кривнов заметно опешил и попытался уточнить:

— Позвольте?..

— Когда мне было лет девять-десять, я похожему на тебя заморышу в очках одним ударом