"Фантастика 2026-85". Компиляция. Книги 1-14 - Stonegriffin

А потом рухнул. На него мгновенно набросились зубастые монстры, но в их гущу прыгнула Надя, разя обоими клинками направо и налево. Оттеснив тварей, она забралась на грудь экзокостюма Никифора, не давая им сделать с ним то же, что с Немезианом.

– Уходи! – крикнула она мне.

Я замер, пораженный этой картиной. Неккарка, стоящая на экзокостюме павшего гиганта и разящая врагов. Одна против сотен. Ее скафандр стал красным от их крови. Как она двигалась! Изящество, скорость и точность сплетались в хореографию смерти. Каждый ее клинок пел, встречая чужие клинки, искры сыпались, как падающие звезды. Красная роса взлетала, когда металл рассекал плоть. Как бы много шерсов ни наседало, ни один не мог достать Надю. Она сражалась не как человек, а как буря, и было поразительно видеть, что дочь самой миролюбивой расы превратилась в смертоносный вихрь. Рубила, отбивала, колола – одна против целого моря монстров. Враги падали, но на их месте вставали новые…

«Уходи! – приказал Гемелл. – Надолго ее не хватит».

И он был прав. Как всегда. Я мог отвернуться и побежать по коридору. Шанс спастись был. Но только ценой ее смерти.

– Извини, я не могу.

И, подняв переместитель, я телепортировал Надю на «Отчаянный». А затем и тело Никифора.

И тут наступила глубокая тишина, нарушаемая лишь стонами раненых. Все крики смолкли. Бой окончился так же резко, как и начался. Шерсы обступили меня, но ничего не предпринимали. Лишь молча смотрели да тяжело дышали, вымотанные сражением. Их глаза мерцали холодным блеском. И в них как будто застыл немой укор…

Что я мог сделать один? Переместить парочку шерсов «гантелью», пока они физически не отберут ее? Еще со мной был пистолет Чавалы с восемью патронами, но я не успею его даже вытащить. А если бы и успел, восемь пуль ничего не изменят. Шерсов по-прежнему было более сотни.

«Прости, Гемелл, что не послушался тебя. И теперь мы оба в плену. Но я просто не мог пожертвовать ими ради нас…»

«По уму тебе следовало уходить на корабль. Не потому, что наши с тобой жизни ценнее, чем жизнь неккарки, это не так. А потому, что через это ты бы не дал врагам добиться цели. Победить. Жертвы твоего отряда не были бы бессмысленны. Но ты поступил по совести, а за такие вещи извиняться не следует. Ты выбрал пожертвовать нами обоими. Я принимаю твой выбор. Не жалей о нем».

«Может, все еще обойдется… Вряд ли они это затеяли для того, чтобы просто нас убить».

«Есть вещи похуже смерти».

– От-дай это, – прозвучал мрачный голос сзади.

Обернувшись, я увидел в коридоре несколько шерсов, ближайший из которых указывал на «гантель» в моей руке.

«Это те, кого ты в течение боя перемещал в промежуточную комнату», – объяснил Гемелл, и только теперь до меня дошло, как же это было глупо. Я сам перебросил отряд врагов туда, куда собирался отступать со своими людьми… В результате помог им окружить себя.

Вздохнув, я отдал шерсу артефакт Хозяев. После чего он навел «гантель» на меня, и после секундной дезориентации я оказался в совершенно другом зале…

Плен

Зал был обширен, но не подавляюще огромен, как тот, где только что окончился бой.

«Это рубка звездолета Хозяев», – мрачно сообщил Гемелл, но я и сам уже узнал их архитектурный дизайн. Стены, собранные в перевернутую трапецию и уходящие в сумрачный зев потолка, отливали тусклым свинцом. Пахло чем-то кисло-сладким.

Помещение не было пустым. В его центре замерли две фигуры, чье соседство казалось издевательством над здравым смыслом. Торжеством сюрреализма. Одна, покрытая длинной бурой шерстью, походила на гигантский стог сена. Не было ни головы, ни лица – лишь длинная щель рта, изогнутая в идиотской вечной усмешке. По краям «стога» торчали крошечные когтистые лапки – жалкие свидетельства наличия конечностей. Это было самое негуманоидное существо из всех, что я встречал.

А рядом с ним стоял мой отец, глядя прямо на меня.

Я сделал шаг вперед. Затем другой. И чем ближе подходил к этой фигуре в безупречно белом капитанском кителе Космофлота, тем горячее становился у меня на груди дагонский крест. Наконец я понял, что это значит, хоть и поздно.

Слишком поздно.

Дагонцы имели самых могущественных врагов, от которых и погибли. Они пытались сопротивляться. Крестовидный кулон помогал им определять, когда враг близко. А для меня каждый раз, когда он нагревался, был молчаливым предупреждением мертвых о присутствии их убийцы. Кто это существо на самом деле. Но я не понял их предупреждение.

«Это не дагонцы, а Бог пытался предупредить. Для того и направил тебе этот артефакт».

Подойдя к фигуре в белом, я всмотрелся в родное лицо. Теперь оно было изуродовано холодной презрительной улыбкой. Папа никогда так не улыбался.

– Ну здравствуй, сынок. Мы наконец встретились.

– Ты не мой отец. И никогда им не был.

– К счастью, да.

– Тогда перестань использовать его внешность!

– Как пожелаешь, Сергей.

Его лицо дернулось. Не так, как у человека, а будто кто-то дернул за невидимые ниточки под кожей, прорываясь изнутри. Еще раз. И еще. А затем весь облик отца заколебался, поплыл, искажаясь, расползаясь, трансформируясь, обнажая скрытую под ним инородную сущность. Белая ткань формы при этом не рвалась, а сливалась с тем, что начало проступать из-под нее. На месте ног возникли влажные щупальца, руки почернели и стали гротескно непропорциональными, лицо растеклось, как растаявший воск, уступая место чему-то омерзительному…

Когда метаморфоза закончилась, передо мной высилась асимметричная груда блестящих щупалец и когтистых рук, увенчанная бесформенным комом. Я решил, что это голова твари, хотя на нем не было лица в нашем понимании. Или даже морды животного. Коричневый ком был покрыт шевелящимися отростками и усеян черными точками, которые синхронно расширялись и сокращались, после чего из боковых щелей его вытекала какая-то слизь. А сверху, из «лба», выступала сморщенная шишка.

Это существо было в корне неправильным. Неккарцы, таэды, муаорро выглядели чужими, но ни один из них не выглядел настолько чуждым. Казалось, эта чужеродность охватывает все, вплоть до биохимии. Будто даже молекулы и атомы монстра были сложены из иной материи.

Хотя умом я уже догадался, кто передо мной, но сердце запаздывало, в нем до последнего момента теплилась иррациональная надежда, что папа жив… Однако открывшаяся правда убила ее, и меня пронзила острейшая горечь утраты, растворившая, словно кислота, ожидания и мечты увидеть отца, обнять его, спасти…

При виде этой отвратительной трансформации я почувствовал, как