"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

В первой же деревушке, что попалась нам, из почерневшей избы выскочил растрепанный поп, отчаянно размахивая кадилом. Его тоненький, почти бабий крик утонул в грохоте, но я разобрал что-то про «сатанинские колесницы». Он пытался перекрестить головной тягач, но, когда тот прошел в десятке саженей, окатив его волной горячего пара, священник попятился и мешком осел в сугроб. Из окон за ним испуганно выглядывали бабы, мелко и часто крестясь. Первобытный ужас. Как по учебнику.

А через час, на подходе к уездному городку, все изменилось. Вдоль дороги выстроилась молчаливая толпа. Здесь уже не было страха. Его сменило жадное, почти неприличное любопытство. Мальчишки, ошалевшие от восторга, с гиканьем неслись рядом, рискуя угодить под колеса. Мужики стояли, поснимав шапки, и в их взглядах читалось что-то, чего я раньше не видел.

Гордость. Наши чудища. Не немецкие, не шведские — свои. На обочине вытянулся в струнку седой одноногий ветеран в затертом до дыр преображенском мундире. Когда наш флагман поравнялся с ним, он с трудом, опираясь на костыль, отдал воинское приветствие. Петр, стоявший рядом, заметил. Резко, по-военному, ответил. Лицо старика расплылось в счастливой, беззубой улыбке. Мы, как бы пафосно это не звучало, перепахивали реальность, оставляя глубокую колею не только в снегу, но и в головах.

К вечеру, когда низкое солнце залило поля багрянцем, мы встали на привал. Едва замерли машины, обдав окрестности последним облаком пара, их тут же облепила чумазая орда механиков во главе с Федькой. Ритмично бухнул тяжелый молот по неподатливой стали, и ему тут же ответил сухой, злой щелчок гаечного ключа, срывающего прикипевшую гайку. Гвардейцы выставляли караулы, а из фургонов-кухонь потянуло густым, горьковатым дымом от сырых сосновых дров и тут же — родным домом, духом разваристой гречки с салом.

Петр, вопреки моим ожиданиям, не заперся в штабном фургоне. Скинув тяжелый тулуп, он ходил по лагерю, как капитан по палубе своего корабля перед штормом. Лично заглядывал в топки, щурился на манометры, совал свой нос в работу механиков, засыпая Федьку въедливыми вопросами.

— А смазка эта, Федор, не замерзнет к утру? Не встанем посреди Европы колом?

— Никак нет, Ваше Величество! — с гордостью басил мой ученик, демонстрируя банку с графитовой смесью. — Особая, зимняя! Ей мороз нипочем!

Государь удовлетворенно крякнул и пошел дальше, к кострам. Пробовать солдатскую кашу, хлопать по плечу продрогших часовых. Он был в своей стихии. Корабль шел заданным курсом.

Но наш ковчег был набит не только верными солдатами. Хищников на борту тоже хватало, и первая кровь должна была пролиться у кормушки. Я стоял у своего «Бурлака», обсуждая с Нартовым завтрашний маршрут, когда краем глаза заметил знакомую дородную фигуру у интендантских фургонов. Александр Данилович. Светлейший был само обаяние.

— Аннушка Борисовна, душа моя, — проворковал он, подступая к Морозовой. — Государь наш после морозца изволит отобедать. Не найдется ли для стола его бутылочки рейнского да окорока доброго?

Анна, стоявшая с ведомостью в руках, даже головы не подняла.

— Все по ведомости, светлейший князь, — ровным, безразличным тоном ответила она. — Государю на ужин положены щи, каша и стопка водки. Как и любому гвардейцу. Распоряжения на сей счет имеются. Он сам дал мне волю в этом вопросе.

Улыбка на лице Меншикова застыла.

— Ты что же это, девка, мне, фельдмаршалу, указывать вздумала?

— Я порядку следую, — Анна наконец подняла на него глаза. — Каждая бутылка, да каждый фунт муки учтен. Ежели есть нужда сверх нормы — прошу письменный приказ от генерала Смирнова. А так — все под роспись. Государь сие одобрил.

Она протянула ему ведомость. Меншиков нахмурился. Открыто требовать у царя вина, когда тот демонстративно хлебает солдатские щи, — политическое самоубийство. Он постоял мгновение, потом резко развернулся и, бросив своим холуям «Пошли!», зашагал прочь.

Ай да Аннушка! Утерла нос Светлейшему. Кажется, я не пожалею что взял ее в «стаю», как упрямо называл мою команду Государь.

Второй раунд начался уже в темноте. Павел Ягужинский, прокурор-цепной пес, приволок за шиворот двух молодых гвардейцев к костру, у которого грелся Орлов.

— Василь Иваныч! — голос Ягужинского звенел от праведного гнева. — Твои орлы устава не знают! На посту табаком менялись! Порка перед строем!

Орлов медленно поднялся. Окинул провинившихся тяжелым взглядом.

— Что, орлы, табачок службы дороже?

— Виноваты, ваше благородие…

— Благодарю за бдительность, Павел Иванович, — Орлов повернулся к Ягужинскому. — Дальше я сам.

— Как это сам? Есть устав!

— А я тебе говорю, в дела моего полка не лезь, — голос Орлова не стал громче, но в нем появилось что-то, от чего Ягужинский попятился. — У нас свой устав, Игнатовский. За такую провинность — два наряда и чистка нужников. А порют у нас дезертиров. Мои люди — не скоты, чтобы их за кисет махорки прилюдно полосовать. Вопрос закрыт.

Он развернулся к солдатам.

— А вы, два сокола, марш за лопатами! Чтоб к утру все отхожие места блестели.

Ягужинский, процедив что-то сквозь зубы, удалился. Орлов — красавец. Построил этого прокурора, как салагу. Еще один плюс в карму моей кадровой политики. Пока справляются.

Ночь опустилась на лагерь. Я сидел в своем штабном фургоне. Тепло, пахнет кожей и остывающим металлом. За тонкой переборкой мерно посапывал денщик. Я смотрел в темноту и подводил итоги. Машина едет. Люди накормлены. Конфликты погашены. Все винтики на своих местах. Так почему же где-то под ложечкой сосет это паршивое, холодное чувство, что мы мчимся на всех парах прямиком в идеально расставленную ловушку?

Третий день пути. Я уже начал втягиваться в эту странную, качающуюся реальность. Утро начиналось с ледяного холода, пробирающего до костей, и скрипа свежего снега под сапогами. Затем — гул просыпающихся машин, горький запах угольного дыма, смешанный с ароматом хвои, и снова — в путь. Наша армада ползла по заснеженным просторам, и это было похоже на сон. Двенадцать дымящих стальных монстров, за которыми, как привязанные, тащились фургоны, полевые кухни, кавалерийский полк и даже одна совершенно неуместная здесь, изящная, обитая черным бархатом карета.

Карета Морозовых. Она плыла среди нашего железного хаоса, как аристократка, случайно попавшая на солдатскую пирушку. Кучер в медвежьей дохе то и дело чертыхался, пытаясь удержать лошадей на разбитой дороге. Этот островок старого мира, запряженный четверкой сытых рысаков, был постоянным напоминанием о том, какой разношерстный сброд я тащу за собой в