"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

— Орлов! — голос, тихий вначале, раскатился над полем, заставив вздрогнуть даже поляков. — Полк к бою! Пойдем на прорыв! Ляжем все, но утащим с собой в ад половину этой сволочи!

Василь, не раздумывая, выхватил палаш. Гвардейцы, услышав приказ, как один вскинули головы; на их обветренных лицах появилось злое, веселое оживление. Смерть в бою была для них понятнее и честнее унизительного плена. Меншиков, напротив, съежился, его лицо приобрело зеленоватый оттенок. Катастрофа становилась неминуемой.

— Государь, стойте.

Я вышел вперед. Он вздрогнул. На мгновение я был уверен — ударит. Но я выдержал его взгляд. Ледяное спокойствие заливало вены. Сейчас или никогда.

— Это бойня, — сказал я так, чтобы слышал только он. — Мы в тире. Они нас просто расстреляют.

— Лучше сдохнуть, чем сдаться этим псам! — прошипел он.

— А я предлагаю не дохнуть и не сдаваться, — я убрал руку и повернулся к ошарашенному парламентеру. — Андрей Артамонович, будьте добры, переведите пану мои слова. В точности.

Матвеев, не потерявший самообладания, подошел ближе. Парламентер смотрел на меня с высокомерным недоумением. Проигнорировав его, я заговорил, глядя поверх его головы, туда, где на холме виднелся стяг гетмана.

— Его Императорское Величество, — начал я ровным голосом, делая паузы, чтобы Матвеев успевал переводить, — выслушал предложение пана гетмана. Оно недостойно воинов. Мы не торгуемся о своей чести.

Польский офицер надменно вскинул бровь.

— Однако, — продолжил я, — чтобы кровь христианская зря не лилась, предлагаем решить спор по-старому. Пусть Бог рассудит.

На лице поляка проступило откровенное изумление. Он ожидал чего угодно — угроз, мольбы, торга, — но не этого.

— Мы предлагаем поединок, — мой голос окреп. — Испытание доблести и веры.

Сделав шаг к головному «Бурлаку», я положил ладонь на покрытую изморозью броню.

— Я, барон Петр Смирнов, на одной из этих колесниц, — я обвел рукой нашу застывшую колонну, — выйду против лучшего полка, который пан гетман соизволит выставить против меня.

Парламентер смотрел на меня так, будто я предложил ему выпить море. Его рот приоткрылся, но не издал ни звука.

— Условия просты, — закончил я, и голос мой прозвучал как удар молота о наковальню. — Времени на суд — один час. Если за этот час ваши воины смогут остановить, сжечь или захватить мою машину — все Посольство, включая Государя Императора, немедленно сдается в плен на ваших условиях.

Я выдержал паузу. Император открыл рот, но будто одернул себя и демонстративно посмотрел на парламентера. Я продолжил:

— Если же моя машина за этот час уничтожит ваш полк или обратит его в бегство — ваша армия немедленно расступается и дает нам свободный проход до германской границы. Без преследования и козней. Слово чести русского Императора против слова чести польского гетмана.

Воцарилась абсолютная тишина. Предложение было безумным, неслыханным, ломающим все правила войны. За моей спиной изменилось лицо Петра, замерли гвардейцы.

Парламентер, не говоря ни слова, резко поклонился и, вскочив на коня, поскакал обратно к городу. Теперь оставалось только ждать, что перевесит в их головах — осторожность или спесь.

Едва парламентер скрылся за городскими воротами, лагерь захлестнул рев голосов.

— Измена! — взвизгнул Меншиков, подскочив ко мне, брызгая слюной. — Ты Государя предал, чернокнижник! На кон поставил! Да я тебя!..

— Молчать, Данилыч!

Голос Петра прозвучал так, что светлейший подавился воздухом. Подойдя ко мне, Государь долго и изучающе смотрел, словно пытаясь заглянуть в душу; лицо его не было хмурым. А потом в его глазах блеснул безумный азарт.

— Ай да Смирнов, ай да сукин сын! — он хлопнул меня по плечу так, что я едва устоял на ногах. — Это ж надо такое удумать! В их же гонор их носом ткнуть! Гениально! Делай, что задумал.

И тут же повернулся к застывшей свите:

— А вы, бояре, чего рты разинули? А ну за работу!

Замерший в ожидании лагерь взорвался в движении. Мы получили шанс. Один на миллион. И упускать его никто не собирался.

— Федька! Ко мне! — рявкнул я, мой ученик, стоявший с разинутым ртом, тут же подбежал. — Третий с головы. Он самый исправный. Готовь его.

Третий «Бурлак» медленно выехал из строя, превращаясь в центр этого муравейника. Вокруг него тут же закипела работа.

— Лобовую броню усилить! — диктовал я на ходу, а Нартов уже делал наброски мелом прямо на заиндевевшем металле. — Все, что есть из листового железа — на нос! На болты, намертво! Сделать отвалы, чтобы пики их ломало, а лошадей под себя подминало!

Механики, как демоны, набросились на машину. Завизжали ручные дрели, застучали молотки. Воздух наполнился запахом раскаленного металла и озона. Федька, сбросив тулуп и оставшись в одной рубахе, от которой валил пар, лично правил раскаленный лист стали под паровым молотом.

— Борта! Обычные доски не спасут, прошьют из мушкетов. Бревна тащите! Самые толстые, сырые! Вяжите канатами к броне!

Солдаты, бросив ружья, тащили с фургонов окованные железом бревна, предназначенные для вытаскивания машин из грязи, — теперь они должны были стать нашей импровизированной разнесенной броней. Просто, грубо, но должно сработать.

Однако главная работа кипела внутри.

— Выгружай! Все выгружай! — командовал я.

Из грузового отсека полетели мешки с углем, ящики с запчастями, бочки с водой. За полчаса нутро машины вычистили до голого металла.

— Орлов! Лучших своих орлов! — крикнул я, и Василий, уже знавший, что к чему, подвел ко мне полтора десятка гвардейцев. Лица у всех серьезные, сосредоточенные. Идут на смерть и улыбаются. Господи, за что мне это…

— Бойцы, — сказал я, глядя каждому в глаза. — Задача простая. Сидеть тихо. Стрелять метко. Никто вас не увидит. Цельтесь в офицеров, в знаменосцев, в лошадей. Сеять хаос. Понятно?

Вместо ответа — пятнадцать слаженных кивков.

Они начали грузиться внутрь, в тесное, пахнущее металлом и углем чрево, упираясь коленями друг другу в спины и рассаживаясь прямо на полу. Воздух почти сразу стал спертым и тяжелым. Ад. Но это будет наш ад, из которого мы будем поливать их свинцом.

Наш тягач на глазах превращался в нечто новое: неуклюжий, обвешанный бревнами и железными листами, он стал похож на доисторического ящера в грубой броне. Уже не «Бурлак». «Аргумент». Последний и единственный довод в нашем споре с целой армией.

Пока шла подготовка, я нашел Ушакова. Он стоял в