Спасти СССР. Легализация - Валерий Петрович Большаков

— Да, — прогудел академик, настороженно глядя на хозяина кабинета. — Посвящен, хотя и не полностью.

— Тогда вы должны быть в курсе, что вся информация, которую объект нам передал, оказалась истинной, без ошибок и расплывчатости…

— Ну, в рамках тем, к которым я получил доступ — да, — ворчливо ответил Александров, и насупился.

Кивнув, Юрий Владимирович оглядел обращенные к нему лица — недоумевающие, любопытные, даже сердитые — и спокойно проговорил:

— Нами получены сведения от источника, которому мы не только можем, но и вынуждены доверять полностью. А, чтобы проиллюстрировать степень нашего доверия, приведу всего лишь один пример: данный источник точно указал время и место падения спутника «Космос-954» с ядерной энергетической установкой на борту…

— Это совершенно невозможно предсказать! — выпалил профессор Легасов.

— Тем не менее, Валерий Алексеевич, — сухо сказал Александров, — это действительно произошло.

Ю Вэ с сочувствием глянул на побуревшего профессора, и молвил примирительно:

— Сейчас я раздам копии последнего письма от… э-э… источника… — вынув из папки целый ворох распечаток, он сунул их Штейнбергу. — Николай Александрович, передайте дальше, пожалуйста… — и добавил всё тем же обычным голосом: — Здесь описывается, когда и по каким причинам взорвется реактор четвертого энергоблока Чернобыльской АЭС…

Копчинский побледнел, а Доллежаль вдруг резко возгласил:

— А я говорил! Говорил, что нельзя РБМК использовать на АЭС в густонаселенных районах? Но вы, Анатолий Петрович, были «за»!

Александров с силой ударил ладонью по столу, и каркнул:

— Прекратите! Реактор не мог взорваться!

— Товарищи! — повысил голос Штейнберг, болезненно кривясь. — Да что вы, право! За… Против… Мог… Не мог… У нас тут что? Трибунал? Или совещание?

— Читаем! — брюзгливо вымолвил президент АН СССР, набычась.

Минут на десять установилось нестойкое молчание. Слышался лишь нервный шелест страниц.

Первым хрупкое спокойствие нарушил Легасов. Вцепившись в машинописный текст, как обнищавший наследник — в завещание богатенького дядюшки, он медленно поднялся, восклицая фальцетом:

— Вот! Пожалуйста! «Начальный неконтролируемый рост мощности… От перегрева ядерного топлива разрушились ТВЭЛы, распались оболочки каналов и пар под давлением семьдесят атмосфер сорвал верхнюю защитную плиту… Обезвоживание… Переход реактора в надкритический режим…» Товарищи, это реально могло случиться!

И совещание снова взбурлило, как вода в активной зоне.

— Мы всё предусмотрели! Вредительством, знаете ли, не увлекались!

— Не всё, Николай Антонович, не всё! Не была предусмотрена неспособность РБМК к мгновенной саморегуляции при перегреве на некоторых не регламентных режимах!

— Вот именно, что НЕ регламентных!

— Позвольте, но от аварии спасает не инструкция, а конструкция!

— А провал в «йодную яму»⁈ Или вот — застряли стержни! А почему застряли? А потому что еще до сигнала аварийной защиты произошел перегрев зоны из-за неустойчивой работы реактора в не регламентном режиме! Поэтому оператор и не успел подать тот самый сигнал — направляющие каналы стержней успели искривиться!

— Да успокойтесь вы! Вот товарищ Александров верит… э-э… источнику, и товарищ Андропов… Но я-то почему верить должен? Да мало ли что придумать можно! Согласен, в письме всё очень солидно, на высоком уровне. Но! Ничего пока что не взорвалось, знаете ли!

— Предлагаете дожидаться взрыва? А вы в курсе, что на Ленинградской АЭС произошло точно такое же ЧП? И только грамотные действия персонала уберегли Ленинград от радиоактивных осадков!

— Товарищи! — громко сказал Андропов, и повторил тише: — Товарищи… Я, по сравнению с вами — безграмотная деревенщина, но все же кой-кого порасспрашивал… Подковался, так сказать. Смотрите, — он шлепнул ладонями по столешнице. — Конечно, штопать дыры в аварийной защите РБМК тоже нужно, но лучше решить проблему кардинально. В ВВЭР любое снижение плотности воды влечет снижение реактивности… Я, признаться, смутно понимаю смысл сказанного, но вы-то в курсе! И ключевая проблема в том, что конструкторы РБМК полагали, что в их реакторе с реактивностью при обезвоживании всё обстоит примерно так же! А почему товарищи ученые у нас неправильно считали? Что, их эксперименты неправильно ставились? Ах, не было экспериментов? Рассчитывались модели, оторванные от практики? А почему? Не было своего реактора, а на промышленных совершенно нет возможности поэкспериментировать, там надо пятилетку в три года выполнять? Непорядок, — строго сказал Ю Вэ, оставаясь в образе туповатого функционера. — Давайте построим товарищам ученым реактор промышленного размера для нужд науки, чтобы они могли не только теорию проверять, но и практические советы давать!

— Горячо поддерживаю и одобряю! — оживился Александров, впервые намечая улыбку.

В кабинете зашумели, но в голосах звучало то приятное удивление, когда оправдываются тайные надежды.

— А после окончания строительства займемся, помимо исследований, другим важным делом — создадим центр подготовки персонала, — весомо добавил Юрий Владимирович. — И конструкторам будет полезно знать, как функционирует их детище, и сотрудникам АЭС помогут объяснения разработчиков.

— Согласен! — выпалил Легасов. — Обеими руками!

— А я тут подумал над первым экспериментом, — смущенно закряхтел Штейнберг. — Замер изменения реактивности при обезвоживании реактора! По теоретическим расчетам реактивность должна снижаться, то есть, при перегреве реактор самоглушился, как и требовалось по соображениям безопасности. Но вспомните аварию на ЛАЭС четыре года назад! И тогда модель несколько пересмотрели, теперь она показывала, что в начале обезвоживания паровой коэффициент роста реактивности сначала слегка возрастает, а затем снижается. Вот и поставим эксперимент с практической проверкой этого утверждения!

— Согласен, — величественно кивнул Александров.

— Еще один момент, который достаточно легко внести, — подал голос Копчинский. — Это включение в защиту укороченных стержней УСП, которые выдвигаются снизу. Самое странное в том, что это делалось на всех АЭС с РБМК-1000, в порядке рацпредложения, но почему-то так и не попало в проект! Кстати, на ЧАЭС-4 такую «рацуху» тоже внесли, но пока не успели согласовать в министерстве…

— А меня очень заинтересовал «концевой эффект»… — медленно заговорил Доллежаль, листая полупрозрачные страницы. — Если верить письму этого вашего источника, его заметят года через три. Но, если у нас будет свой реактор, мы с этим эффектом разберемся раньше…

— Источник утверждает, — сказал Александров со слабой улыбкой, — что экспериментальные проверки — сброс ограниченного числа стержней на свежезагруженном реакторе — показали, что эффект невелик.

— Да! — согласился Николай Антонович. — Но, тем не менее, почему бы не увеличить длину графитового вытеснителя так, чтобы при полностью поднятом стержне нижний конец вытеснителя находился у нижнего края активной зоны? Что