Я – Товарищ Сталин 14 - Андрей Цуцаев

Мицуко смотрела внимательно. Её взгляд скользил по стопкам бумаги, по чернильницам, по людям, которые переговаривались тихо, чтобы не мешать.

— Много народу.

— Утром всегда так. К вечеру становится тише — когда номер уже в печати.

Они прошли дальше. В наборном цехе воздух наполнялся ритмичным стуком. Металлические литеры блестели в свете ламп. Рабочий в фартуке раскладывал шрифт по кассам.

— Это ручной набор. Для важных заголовков его до сих пор используют. Машины Линотип быстрее, но для мелких тиражей или особых шрифтов работают вручную.

Мицуко подошла ближе, посмотрела на ящики с литерами.

— Столько разных знаков… Как вы не путаетесь?

— Привычка. Новички сначала теряются, потом всё идёт само.

Они поднялись на второй этаж. Там находилась комната архива — длинные полки с подшивками газет. Запах старой бумаги.

— Здесь хранятся все номера. С 1879 года. Если нужно что-то найти то идём сюда.

Мицуко провела пальцем по корешку одной из подшивок.

— Я иногда беру старые номера «Асахи» в библиотеке. Но видеть всё вместе… впечатляет.

Кэндзи открыл одну подшивку наугад — март 1923 года.

— Вот, смотрите. Перед землетрясением. Ещё спокойные заметки о театрах, о новых магазинах.

Она наклонилась, читая заголовки.

— Как будто другой город.

Они прошли в комнату, где хранились фотографии. Стеллажи с карточками в конвертах. Кэндзи вытащил несколько.

— Это в Уэно в прошлом году. Видите, сколько людей.

Мицуко взяла одну карточку — группа под деревьями, люди в кимоно сидят на циновках, бутылки сакэ, еда.

— Похоже на вчерашний вечер, только больше народу.

Он кивнул.

— Да. В этом году, наверное, будет ещё больше.

Время приближалось к половине двенадцатого. Кэндзи посмотрел на часы.

— Хотите посмотреть типографию внизу? Там шумно, но интересно.

— Да, конечно.

В подвальном этаже стояли ротационные машины — огромные, с цилиндрами. Пока шли испытания — бумага двигалась медленно, краска наносилась ровно. Рабочие в комбинезонах проверяли подачу.

— Когда номер идёт в тираж, здесь работа кипит весь день. Шум такой, что разговаривать почти невозможно.

Мицуко улыбнулась.

— Зато быстро. Сколько экземпляров за час?

— Больше двадцати тысяч. Зависит от машины.

Они вернулись наверх. Кэндзи предложил:

— Может, выйдем на воздух? Рядом есть кафе. Можно посидеть, выпить кофе. — С удовольствием.

Они вышли из здания в 12:45. Солнце стояло высоко. Улица Сукиябаси была оживлённой: прохожие шли в обе стороны, продавцы газет выкрикивали заголовки.

Кафе находилось в двух минутах ходьбы — небольшое заведение «Café Paulista». Входная дверь из стекла и дерева, внутри деревянные столики, стулья с высокими спинками, на стенах висели старые гравюры с видами Бразилии.

Они выбрали столик у окна. Официант подошёл к ним быстрым шагом.

— Добрый день. Что будете заказывать?

Кэндзи посмотрел на Мицуко.

— Я возьму кофе и тост с джемом.

— Мне тоже кофе. И, может быть, пирожное.

— Хорошо. Кофе по-бразильски, два. И одно шоколадное пирожное.

Официант ушёл. Мицуко посмотрела в окно — мимо шли люди, кто-то нёс пакеты из «Мицукоси».

— Спасибо, что показали редакцию. Всё оказалось интереснее, чем я думала. — Рад, что понравилось. Обычно гости удивляются, насколько там… обыденно. Люди просто работают.

Она улыбнулась.

— Для меня это не обыденно. Я вижу газеты уже готовыми. А здесь — как они рождаются.

Кофе принесли в чашках из белого фарфора. Аромат был крепкий, с лёгкой горчинкой. Пирожное — шоколадное, с кремом, сверху посыпано сахарной пудрой.

— Вы давно в библиотеке?

— Шесть лет. Сначала помогала с каталогами, теперь занимаюсь старыми изданиями. У нас хорошая коллекция периодики и Тайсё.

— Значит, вы знаете, какие журналы были популярны тогда.

— Да. «Бунгаку», «Тюокорон»… И газеты, конечно. Иногда нахожу ваши статьи — под псевдонимом или без подписи, когда вы ещё были простым репортёром.

Кэндзи усмехнулся.

— Раньше я писал смелее. Теперь приходится быть осторожнее.

Она кивнула.

— Понимаю. Вчера Сато-сан сказал, что вы хороший журналист. Но работаете очень много.

— Стараюсь. А вы? Кроме библиотеки, чем ещё занимаетесь?

— Читаю. Хожу на выставки. Иногда перевожу короткие тексты для знакомых. Ничего серьёзного.

— Переводите с какого языка?

— С английского. Немного с французского. В университете учила.

Они говорили о книгах — о новых романах Кавабата, о старых рассказах Нацумэ Сосэки. О выставке укиё-э, которую она упоминала вчера. О том, как изменился Гиндза за последние годы — больше западных витрин, но всё равно сохранялся японский стиль.

Кофе допили. Пирожное съели пополам. Мицуко отрезала кусочек ножом, протянула Кэндзи на тарелке.

— Попробуйте. Вкусно.

Он взял.

— Действительно вкусно.

Время приближалось к двум. За окном солнце отражалось от стёкол соседних зданий.

— Мне нужно вернуться в библиотеку к трём, — сказала Мицуко.

— Я провожу до трамвая.

Он расплатился. Вышли на улицу. Они дошли до остановки. Трамвай подошёл почти сразу.

— Спасибо за экскурсию и встречу, — сказала она, стоя на ступеньке.

— Это вам спасибо. Приходите ещё. Если захотите.

— Захочу. Я позвоню.

Двери закрылись. Трамвай тронулся. Мицуко помахала рукой через стекло.

Кэндзи постоял на остановке. Потом повернул обратно — к редакции. День продолжался. Но теперь в нём появилось что-то новое: тихое ожидание следующего звонка, следующей встречи.

Глава 3

Март 1938 года принёс в Кабул первые настоящие тёплые дни. Снег в предгорьях почти сошёл, оставив после себя только белые пятна у глубоких скал.

Бертольд фон Кляйн получил окончательное подтверждение от Исмаила в маленькой чайхане за базаром Шор: партия пришла. Не обещанные Дауд-ханом семьдесят пять вьюков, а ровно тридцать — столько, на скольких он сам настоял в последней шифровке. Ящики уже лежали на тайном складе за городом, в старом саду, принадлежавшем дальнему родственнику Мирзы. Оружие аккуратно упаковали. Всё было замаскировано под обычный товар: сушёные абрикосы, орехи, ковры, несколько тюков с шерстью.

Бертольд потратил три дня на окончательную подготовку. Он лично осмотрел каждого мула: проверил копыта, зубы, состояние подпруг. Заменил двух животных, у которых уже начинались мозоли от предыдущих переходов. Погонщиков отобрал тридцать человек — двадцать из них Хабибулла знал много лет, остальные десять пришли от Дауд-хана, но каждый был проверен через знакомых в Кабуле и Джелалабаде. Двоих Бертольд отверг сразу: один слишком много пил, второй имел привычку болтать в чайханах. Вместо них взяли молчаливых братьев из Газни, которые уже водили караваны через перевалы