Еще один шанс - Роман Фабров

как увидят новое лицо — всё, пиши пропало, сразу в атаку. Ты главное работай, не отвлекайся. А если кто по-настоящему докучать станет — сразу мне скажи. Я их мигом на место поставлю.

Соня невольно улыбнулась. Внутри у неё — у них с Элеонорой Аркадьевной — вдруг разлилось непривычное тепло.

— Спасибо, Прасковья Кирилловна, — искренне поблагодарила она.

— Да ладно тебе, — отмахнулась та. — Сама такая была. Только в моё время актёры другими казались… или это я другой была? — Она на секунду замерла, глядя куда-то в пространство. — Ладно, не бери в голову. Давай-ка лучше чайник ставить, сейчас вторая волна хлынет. К вечеру тут такое начнётся…

Глава 3

Антракт взорвал тишину фойе, превратив его в бурлящий человеческий муравейник. Зрители выплеснулись из зала, и буфет мгновенно стал эпицентром этого светского шторма. Элеонора Аркадьевна, привыкшая наблюдать подобные мизансцены из уютной ложи, теперь обслуживала посетителей за стойкой, ловко нарезая лимон тонкими, почти прозрачными ломтиками.

Перед ней разворачивался настоящий парад тщеславия образца 1977 года. Дамы в кримпленовых платьях немыслимых расцветок и дефицитных чехословацких туфлях проплывали павами, стараясь не расплескать достоинство и высокую, начёсанную «бабетту». В воздухе висел густой коктейль из духов «Красная Москва», пудры и нафталина от парадных пиджаков кавалеров.

— Людочка, ну что за дивный люрекс! Неужели из самой «Берёзки»? — донёсся до Сони чей-то елейный голосок.

Мужчины же, напротив, проявляли завидную целеустремленность. Игнорируя светские беседы о трактовке образа Гамлета, они плотными рядами штурмовали стойку.

— Паша, душа моя, плесни-ка армянского, — гудели басовитые голоса. — Грамм сто, для остроты восприятия классики. И бутерброд с икрой, будь любезна.

Коньяк в гранёных рюмках исчезал молниеносно. Кавалеры торопливо «закидывали» в себя порцию согревающего, зажёвывали заветренным лимончиком и, выпрямив спины, возвращались к своим дамам, обдавая их благородным спиртовым амбре под аккомпанемент второго звонка.

Элеонора Аркадьевна работала чётко, без лишних движений, вкладывая в нарезку лимона всю свою былую требовательность. Она видела этот театр насквозь: и дешёвый блеск бижутерии, и фальшивые восторги в антракте. Для неё это был не просто буфет — это была сцена, массовка в её новом, самом странном спектакле, где она играла главную роль, сама того не желая.

Гул в буфете достиг своего апогея, напоминая расстроенный оркестр перед вступлением. Элеонора Аркадьевна, не меняя бесстрастного выражения лица, наблюдала за этим торжеством провинциального пафоса и столичных претензий.

— Душечка, вы заметили, как Гамлет в первом акте излишне... форсировал? — манерно вопрошала дама в громоздких янтарных бусах, поправляя начёс, застывший под слоем лака «Прелесть». — Чистый экспрессионизм, я настаиваю!

Её кавалер, чей галстук едва сдерживал напор плотного ужина, торопливо допивал вторую рюмку коньяка и закусывал крошечным бутербродом с севрюгой.

— Главное, Муся, что буфет тут без экспрессионизма, — пробасил он, осторожно оглядываясь по сторонам. — Зато коньяк настоящий, пятизвёздочный. А принц датский... Ну, покричит и перестанет, во втором акте его всё равно прирежут. Идём дорогуша, а то на наши места в партере уже кто-нибудь из безбилетников пристроится.

Рядом две девицы в люрексовых кофточках увлечённо обсуждали не мизансцены, а длину подола примадонны:

— Ты видела, какой разрез? Это же чистый Париж! И плевать, что она в этой сцене должна оплакивать отца, я весь монолог только на её туфли и смотрела!

Раздался второй звонок — требовательный, металлический. Толпа вздрогнула. Тщеславие на мгновение уступило место страху опоздать и оказаться за закрытыми дверями.

— Скорее, Аркадий! Мы пропустим выход тени отца! — взвизгнула дама в кримплене.

— Тень подождёт, — пропыхтел Аркадий, отправляя в рот последний кусочек заветренного лимона. — А время антракта почти истекло.

И тут раздался третий звонок — протяжный, финальный.

Словно по команде невидимого дирижёра, море начёсов, кримплена и тяжёлых парфюмов хлынуло к входу. Двери хлопнули, отсекая гул тщеславия. За стойкой воцарилась оглушительная, почти стерильная тишина.

Буфет опустел. На столах остались сиротливые пустые рюмки с липкими следами, крошки от песочных пирожных и брошенные скомканные салфетки. Театралы ушли «страдать» и «сопереживать», оставив за собой лишь душный шлейф «Красной Москвы».

— Фу-ух… Наконец-то ушли, — выдохнула с облегчением баба Паша, вытирая руки полотенцем. — Теперь, Сонечка, начинается наше время. Буфетное.

Элеонора медленно обвела взглядом пустой зал. В этой тишине она чувствовала себя гораздо уютнее, чем среди той фальшивой массовки.

Тишина в буфете после третьего звонка имела особый, бархатистый привкус. Элеонора медленно стряхивала со столов брошенные салфетки в пустую посуду.

«Мельчает зритель, — едко констатировала она про себя, аккуратно сдвигая в сторону липкие рюмки. — Раньше в антрактах ломали копья о трактовку образа, спорили до хрипоты о сверхзадаче. А нынешние? Пришли выгулять кримплен и „закинуться“ армянским под бутерброд с заветренной кетой. Искусство для них — лишь гарнир к дефицитной колбасе».

Она горько усмехнулась, представляя, что бы сказала эта публика, узнай они, кто на самом деле вытирает их крошки.

В этот момент дверь из закулисья тихо скрипнула. В зал, озираясь по сторонам, проскользнул мужчина в гриме и помятом костюме Лаэрта. Его шпага неловко цеплялась за стулья, а на виске застыла серая полоска грима.

— Пётр Николаевич! — Баба Паша уперла кулаки в бока. — Чаво вам? Если снова за коньячком — увольте! Мне главреж строго-настрого запретил вас баловать во время спектакля. Говорит, у вас от него потом трагедия в комедию превращается, а выходить на поклоны постоянно завхозу приходится.

Мужчина театрально прижал руку к сердцу, будто собирался читать монолог.

— Да шут с вами, Прасковья Кирилловна! — простонал он, картинно закатывая глаза. — Не коньяку желаю я, а жизни!

Петр Николаевич, как выяснилось позже, принадлежал к «старой гвардии» — тем актерам, чьих персонажей режиссерская воля во втором акте отправляет в долгое, томительное ожидание финала.

Лаэрт, уже был слегка под шафе. Заметив Сонечку, которая собирала со столиков грязную посуду, театрально прижал руку к груди и направился к ней.

— Душечка моя, ангел! — прошептал он с трагическим надрывом. — Спаси ветерана сцены! Там, в зале, сегодня не зритель, а кладбище надежд. Они не слушают, они... потребляют. Слышишь этот чавкающий шёпот? Это они переваривают бутерброды прямо во время монолога принца!

Элеонора Аркадьевна замерла, тряпка в её руках на мгновение превратилась в батистовый платок. Она посмотрела на Петра — и в этом взгляде не было смирения обычной советской буфетчицы.

— Они не виноваты, Петр Николаевич, — негромко произнесла